Неприятностей Бертулис избегал, но сама неустроенная жизнь так надоела ему, что в возрасте двадцати лет он дал согласие бывшему государственному деятелю Латвии Скуевицу и английскому офицеру из латышей Силайсу пойти в особую школу.

Школа была действительно «особой». В ней обучались всего полтора десятка латышей, эстонцев и литовцев из детей перемещенных или вывезенных немцами. Так Бертулис переменил профессию экономиста на профессию шпиона.

И вот он уже больше года живет в Латвии, но даже и не пытается разыскать своих родителей. Теперь он знает, что никаких ссылок его родители не испытали, что они наверняка живы, порой он читает название родного хутора в газетах, которые получает хозяин его прибежища. На родном хуторе работает колхозная бригада, вероятно, и его родители состоят в этой бригаде, но Бертулис знает, что теперь за связь с ним родители могут понести наказание. И он боится даже издали взглянуть на родной хутор…

Деньги у Бертулиса были. Перед отправкой в Латвию Силайс дал Бертулису кроме радиостанции, шифров, оружия и яда еще и пятьдесят тысяч рублей советскими деньгами. За все время сидения на хуторе Бертулис истратил разве что десять тысяч. Не будь у него денег, его кормили бы и бесплатно. Так, во всяком случае, сказал руководитель подполья Будрис, да и хозяин хутора, работник Тераидского лесничества, никогда о деньгах не заговаривал. Но Бертулис в начале каждого месяца оставлял на столе тысячу рублей. Кроме того, он попросил хозяина купить ему велосипед, недорогой костюм, пальто, кой-какое белье.

День рождения Бертулиса был пятнадцатого января. Бертулис достал из тайника пакет с деньгами и попросил Мазайса сходить в ближний городок купить вино и закуску. Все-таки двадцатипятилетие нельзя не отметить, как бы бестолково ни проходила жизнь.

Мазайс всю зиму жил в бане, где хранилась радиостанция Бертулиса, а Бертулис разместился в маленькой горенке рядом с комнатой лесничего. Если к лесничему приходили окрестные хуторяне, Бертулис спокойно отсиживался в этой горенке. Когда посетителей не было, он сидел в комнате хозяина, где были письменный стол, два шкафа с книгами, два удобных кресла и большая лампа-«молния». Хозяин хутора, хотя и был вдовцом, любил уют, а книги остались от покойной жены, учительницы.

Кроме того, хозяин выписывал журналы, те же самые, которые когда-то выписывала жена: и на родном, и на русском языках. Раз в неделю почтальон приносил пачку газет и журналы, но чаще хозяин сам забирал газеты и журналы на почте в городе.

Бертулиса никто не беспокоил. Хозяин объяснял знакомым, что у него живет племянник: заболел в городе туберкулезом, теперь проходит курс лечения на природе, и если кто-нибудь из хуторян случайно встречал Бертулиса, то поглядывал на него с сочувствием: такой молодой, а вот болен…

Впрочем, Бертулис и на самом деле был болен.

Он болел тоской. Тосковал по родине, хотя и жил на родине. Он тосковал о родителях, хотя по шоссе, недалеко от которого стоял дом лесника, было не более двухсот километров до родного хутора и любой шофер довез бы его туда. Он тосковал по спокойной жизни, по любви, по свободе, хотя жил на свободе. Это была очень тяжелая болезнь, может быть, даже тяжелее придуманного лесником туберкулеза.

Мазайс сунул деньги в карман, перекинул через плечо пустой рюкзак и ушел: путь не близкий, до города десять километров. Если не окажется попутной машины, шагай два часа. Бертулис вернулся по узкой, прогребенной в сугробах дорожке в дом.

Вошел и остановился в удивлении. Лесник, босой, с мокрой тряпкой и ведром, протирал стены и окна дома. Пол был уже вымыт, книги протерты и аккуратно поставлены рядами. Комната так и сверкала, отражая косые лучи зимнего низкого солнца, врывавшиеся в окно.

— Дядя Генрик, чем это вы занимаетесь?

— Гостью жду! — сухо ответил лесник, продолжая орудовать тряпкой.