Ну, а сам-то Бертулис? Был ли он трудолюбивым, смелым, сильным? Это как сказать! Окончил же он и экономическое училище, и такую трудную школу, о которой, вероятно, никогда не станет никому рассказывать. А в той школе он чему только не научился! Он может пройти с аквалангом около пяти километров по дну моря; он может гнать автомашину сутки, будь это танк, трактор, грузовик, легковой автомобиль; он может прыгать с парашютом днем и ночью; он умеет передавать по радиостанции максимум слов в минуту; он может стрелять через плечо и навскидку; он может, наконец, раздавить в зубах ампулу цианистого калия.

Но вот насчет цианистого калия у него с некоторого времени появились сомнения. С чем же они связаны? Неужели именно с тем, что Мирдза проявляет некоторый интерес к нему? Это смешно! Навряд ли он убедит ее бежать с ним нелегально за ту самую границу, которую Мирдза может пересечь официально? Да и поверит ли она ему? И верит ли он сам в то, что англичане будут столь милостивы к нему, что пришлют тот катер, который доставил его сюда? Как нечаянно обмолвился Мазайс, прошлой весной катер господина Клозе перебросил в Латвию еще одну группу шпионов, но был обстрелян пограничными судами, и вторая группа, которая должна была высадиться, исчезла… «И еще хорошо, — сказал тогда Мазайс, — если все участники десанта утонули…»

Жестоко? Да, жестоко! Это признает и сам Мазайс. Но если бы они попали в руки чекистов, то сейчас и сам Бертулис, вероятнее всего, сидел бы в тюрьме и видел небо, исполосованное железными решетками, если не случилось бы еще более худшего: та же ампула, хрустнувшая на зубах…

Но почему именно ему, тихому, мирному человеку, так полюбившему ту профессию, к которой он не мог приобщиться, почему именно ему приходится постоянно думать об ампуле с ядом, которую он каждый раз, меняя рубашку, должен перешивать из воротника в воротник? Это же несправедливо!

Говорят, что в Риге снова открыт Домский собор. Поехать бы в Ригу помолиться в святом соборе! Собор Черноголовых, такой древний, такой священный, сожгли немцы, хоть он и был построен их рыцарями-крестоносцами. А вот Домский собор остался, хотя все газеты мира кричали, что большевики разнесли его по камню. Дядюшка Генрик раз в месяц, бывая с отчетом по делам лесничества в Риге, заходит в Домский собор помолиться о покойной жене. Мирдза тоже бывает в соборе, правда, она к религии относится легкомысленно, она сама проговорилась об этом, но концерты органа в Домском соборе она обожает.

Он так запутался в этом молчаливом монологе самого с собой, что даже не расслышал внезапно поскучневший голос Мирдзы:

— Может быть, пойдем обратно?

— О нет, побродим еще! — жалобно попросил он.

— Вы не очень вежливы, мой кавалер! — дерзко сказала девушка. — Уже полчаса молчите. О какой русокосой красавице задумались?

Он чуть не проговорил: «О железнокосой!» — но спохватился. Ведь она может понять это именно так, как он только что думал! Да, она его-то все время ожидает, эта «железнокосая» старуха смерть…

Он покорно перебросил лыжи одну через другую, приготовился к обратному пути, когда вдруг заметил усмешку на лице Мирдзы. Она не тронулась с места. Ей нравилось изводить его своими капризами. Она вдруг сказала:

— А мне захотелось пробежаться до лосиной кормушки!

Лоси и козули пробили в глубоком снегу тропы: от водопоя к стогам сена. Дядя Генрик знал свое хозяйство и если не кликал каждое живое существо в лесу по имени, то заботился о них почти так же, как если бы был с каждым знаком лично.

Мирдза и Бертулис постояли на опушке поляны, глядя на зверей, круживших возле невысоких стожков. В эту пору года они были еще безопасны. Вот в марте, когда начнется свадебный гон, звери не станут подпускать человека.