Изменить размер шрифта - +
Разумеется, это не слишком приятное дело, это гнусно, мерзко и отвратительно, но я успела привыкнуть. Ты тоже сможешь, je t'assure.[2]
   
   …шипенье и шорох загоревшейся одежды, потрескивание попавшей в огонь соли, грохот взрывающихся бочонков со спиртом, бочарные клепки, устремляющиеся, как горящие стрелы, прочь от разлетающихся бочек… Воистину, все содержимое пакгауза взлетало и падало, пока не рухнули стены, впустив внутрь яркий дневной свет. Все поглотила эта поразительная пляска стихий: прежде всего огня, а также воды с ветром. И когда я вознеслась в свой изначальный дом, преобразилась там и восстала из пепла, я не переставала задаваться вопросом: кто я? Божество? Дух?
   
   Я решила провести время морского путешествия с пользой и теперь расскажу историю: как я умерла.
   Для того, чтобы это сделать, чтобы рассказать обо всем, что случилось со мной, я подыскала себе нынешнее мое тело. Я заняла его на время, разглядев в нем семя тлена. Трупы только что умерших предпочтительнее из-за их гибкости. Но здесь, посреди моря, у меня не было выбора, и если б не желтая лихорадка, я бы так и осталась безмолвным духом, ищущим руку, которая напишет за меня новую «Книгу теней». Моя спутница несет стражу в соседней каюте и не может мне помочь. Эта мертвая девочка (отец называл ее Мисси, хотя ее настоящее имя Люси) заразилась лихорадкой. Я бы предположила, что ей еще нет, верней, не было десяти лет от роду. Единственное, что я могу утверждать с уверенностью, — она умерла только что, хотя никто, кроме меня, пока об этом не знает. О, я хорошо научилась такое скрывать. Принесла ли она малярию на судно или сама подцепила ее на борту, не могу сказать, но это скоро выяснится. Те, кому предстоит ее оплакать, еще здравствуют — насколько позволяет им разбушевавшееся море, — и если бы мне захотелось описать их, их телосложение и цвет лица, мне пришлось бы окунуть кисть в нежнейшую розовую краску, добавлять к ней самые солнечные коричневатые оттенки и примешивать зелень, обозначающую морскую болезнь, но вовсе не желтизну, спутницу и предвестника лихорадки.
   А вот маленькая рука, выводящая эти строки, действительно желтушного оттенка; сейчас она еще держит перо, но вскоре закоченеет так сильно, что станет бесполезной. Мышцы этой детской руки привыкли выводить ученические каракули, оттого эти строки кажутся написанными детским, еще не сформировавшимся почерком. Я попробовала писать левой рукой. Не получается. Малютка Мисси при жизни была правшой — такой, видно, суждено ей остаться и после смерти. Ну, теперь, принеся извинения за отвратительную каллиграфию, можно начать строчить со всей скоростью, на какую я способна в сложившихся обстоятельствах. Ибо, хоть я и могу вдохнуть в сию оболочку некую видимость жизни — это нетрудно, бедняжка теперь и хрипит, и стонет, и плачет, и воспроизводит все прочие признаки тяжкой болезни, — но этого хватит не больше чем на день-два. Потом тело девочки станет выказывать признаки своего истинного состояния. Вскоре родные придут сюда, найдут смердящий труп и, вместе с другими путешественниками, пожелают прочесть молитву, вспомнить слова апостола Павла и предать ее тело, это самое тело, морской пучине, отправить его на самое дно, хотя болезнь, возможно, уже начала делать свое дело, и в итоге корабль может стать плавучим моргом.
   Да, ее тонкие руки уже коченеют, пальцы едва сгибаются, зрение становится все хуже по мере того, как глазные яблоки перестают повиноваться управляющим ими мышцам. Не без усилий я склоняю ее золотое чело над страницей, чтобы наставить и просветить того, кто прочтет мои заветы, мою последнюю «Книгу теней». Я полагаю, что ты, сестра… Впрочем, теперь мне предстоит состязаться с самим временем, а потому — скорее, вперед!
   Вернее, назад. Вернемся к тем временам, когда моя душа обитала в моем собственном теле.
Быстрый переход
Мы в Instagram