— Да, — неожиданно жестко и коротко ответил Бельгутай.

— Да, — перевел Тимофей.

Немец удовлетворенно кивнул:

— Я тоже там буду. И непременно постараюсь встретиться с кем-нибудь из вас.

Из татарского лагеря Зигфрид фон Гебердорф не выехал даже — вылетел стрелой. Унесся прочь с видом человека, которого оскорбили до глубины души и который жаждет скорейшего отмщения.

— Ты все-таки решил участвовать в турнире, Бельгутай? — Тимофей повернулся к послу.

— Решил, — кивнул тот. — Мы представляем великого хана, и никто не должен упрекнуть его воинов в трусости. Мы можем проиграть, но отказаться от боя не можем. К тому же переговоры… Мне приказано продолжать их при любых условиях. Этот турини, как я понимаю, одно из условий императора. Ну а в том, что Феодорлих увидит меня и моих нукеров в деле, ничего страшного нет — пусть себе смотрит. А мы, в свою очередь, посмотрим, на что способны в бою его рыцари… Что? Что ты на меня так уставился, Тумфи? Хочешь о чем-то спросить?

— Хочу. А иных причин, побудивших тебя дать согласие, нет?

Бельгутай окинул его насмешливым взглядом:

— Тумфи, иногда ты пугаешь меня своей проницательностью. Есть, конечно. Мне нужно точно знать, зачем Хейдорх так жаждет выманить нас на свое полуночное состязание, а не выехав туда, я этого никогда не узнаю. Кстати, тебя ведь тоже приглашали. Будешь драться?

— Ну а то! — хмыкнул Тимофей. — Драться — оно дело нехитрое, дело знакомое. Отчего ж не потешиться?

Тимофей покосился вслед удалившемуся Зигфриду. Кто знает, может, на ристалищном поле ему посчастливится собственноручно проучить наглого юнца.

Глава 2

Эта безлунная ночь в закатной стране идзинов ничем не отличалась от тех ночей, к которым привык и частью которых стал Итиро у себя на родине. Ночь была непроглядно-темной и вполне подходящей для того, чтобы при желании и определенном умении раствориться в ней быстро и бесследно.

Свой боевой посох со спрятанным внутри клинком Итиро прислонил к шершавому стволу незнакомого дерева. Затем сбросил с головы широкий островерхий куколь. Снял с груди символ чужого бога, состоящий из двух перекрещенных палочек. И наконец все сменное одеяние — камари-кимоно — бесшумно соскользнуло в траву.

Итиро был у цели. И больше не было нужды рядиться в нелепый балахон идзинского монаха с дополнительными прорезями, облегчавшими доступ к оружию. Ни к чему теперь укрывать под огромным капюшоном лицо, слишком, увы, приметное в краю бледнокожих широкоглазых чужеземцев. Незачем прятать в складках мешковатой одежды потаенное снаряжение воина-тени.

Потом, если все пройдет удачно, Итиро вновь наденет сброшенный наряд и под личиной комусо — странствующего монаха — вернется к колдовской Тропе, перенесшей его в эти земли. Однако в крепость, куда ему надлежало проникнуть сейчас, следовало отправляться в более привычном и удобном одеянии, в котором ничто не сковывает движений. И все под рукой. И не хлопают предательски на ветру длинные полы и широкие рукава.

Неприступная, полная вооруженной стражи цитадель, далекие огни которой уже виднелись из-за деревьев, — это все-таки не мост через быструю речушку. Тот мост охранял лишь один идзинский самурай с несколькими слугами, да и то вполглаза. В крепости врагов будет больше, много больше. И службу свою они будут нести добросовестнее.

Скинув одну черную одежду, Итиро остался в другой — такой же черной. Синоби-сёдзоку — легкое, практичное и многократно проверенное одеяние воина-тени — было на нем под монашеской рясой. Словно сотканная из ночи рубашка-увари, наброшенная сверху куртка-уваппари, широкие штаны-игабакама и пояс-додзиме.