– И даже больше – я подержу его у себя, покуда он будет сосать мать, а потом снова тебе его привезу. Но взамен... – Джэн сунул руку за пазуху и вынул письмо. – Не передашь ли это матери, когда будешь в Лондоне?

– Разумеется! – Джон передал Джэну щенка, принял письмо – и тут же побежал, повинуясь настойчивому зову отца.

Соревнование, наконец, началось – все получили уйму удовольствия. Джэн Морлэнд, лучший лучник в округе, развеселил всех, делая вид, что напрочь разучился стрелять – а потом одна его искусно пущенная стрела пронзила берет Иезекии, которым тот усердно размахивал, подбадривая стрелка. Черного поросенка выиграла Леттис – что очень обрадовало Пола, но огорчило девушку: она не успокоилась, пока Пол не пообещал обменять его на браслетик или другую безделушку. Джейн Морлэнд также выиграла приз, но рангом пониже – ее стрельба тоже крайне всех развлекла, но тут веселье было иного рода: Иезекия все время стоял у нее за спиной, натягивал за нее лук, сам прицеливался и чуть ли не сам стрелял по мишени! Только не желая оскорбить кузена в его лучших чувствах, «маленькая монахиня» приняла приз, который считала явно незаслуженным.

Тут приехали Баттсы и настало время обеда. Необыкновенно располневшая Кэтрин явилась во вдовьем платье – в прошлом году скончался ее супруг, старый Джон. Ее сопровождала неизменная Чэрити и сыновья Самсон и Джозеф с женами Энни и Грейс, гувернанткой и стайкой прелестных служанок, приглядывающих за детьми. Над семьей Баттсов тяготело проклятье, как утверждала Кэтрин: выживали лишь одни девочки – у Самсона было две дочери, восьмилетняя Розалинда и двухлетняя Маргарет, а четыре его сына умерли во младенчестве. И у Джозефа было две девочки – Грейс и Джейн, пяти и четырех лет от роду, и единственный уцелевший сын Уолтер, хотя и доживший уже до восьми лет – но домашние и не чаяли, что он достигнет совершеннолетия.

Нанетта, разумеется, считала причиной смерти сыновей Баттсов нездоровую атмосферу Йорка – они с Кэтрин до хрипоты спорили на эту тему при каждой встрече. Теперь, когда ее под руки ввели в зал и усадили за обеденный стол, Кэтрин явно ощущала потребность с кем-нибудь сцепиться и, не найдя достойного объекта, стала изливать душу, жалуясь на Нанетту.

– Ох уж эта моя сестрица! Блаженствует при дворе – да это же просто непристойно! Ведь тело ее мужа еще не остыло в могиле, а она вовсю скачет на коне по лесам – и это в ее-то годы! Оставила все земли своему мальчишке – еще неизвестно, откуда он взялся, этот парень... А? Что?.. – подставила несносная женщина ухо Иезекии, который что-то горячо ей зашептал. – Да-да, знаю, что он здесь. Я близорука, но, слава Богу, еще не слепа, хотя мне и исполнится пятьдесят один в день святого Михаила, и эти мои больные ноги... Да, вот этот ломоть свинины, и кусочек баранины – пожирнее! Пожалуй, и несколько тушек дичи – три-четыре, не больше: для меня в них слишком много косточек. Я предпочла бы, конечно, жирненькую куропаточку – но упрямой Елизавете больше по вкусу тощие кроншнепы. Такие, как сестрица Нэн – по сей день она худа, словно мышь! У нее прочное положение при дворе – но я-то за все сокровища мира не согласилась бы сидеть за одним столом с королевой! Пусть она дочь короля Гарри, но это не дает ей права вешаться на шею мужчине – а когда женщина в ее положении делает конюшего своим любовником и предлагает ему убить собственную жену, чтобы жениться на ней... послушайте, этот соус достаточно острый? Поставьте-ка его поближе, чтобы я смогла сама дотянуться до него – хотя он наверняка не такой острый, как я люблю... Да, я пожилая женщина – но вкусы мои неизменны и изысканны. А все это потому, что я была и остаюсь леди – и на месте Елизаветы я ни за что на свете не отослала бы дочь ко двору, даже для того, чтобы она удачно вышла замуж.