Анна первой и не без опасений прикоснулась к каменной стене, словно к какому-то мохнатому чудовищу. Это было тело огромной скалы, и ее обрамленная пеной верхушка, что было хорошо заметно, едва выступала над поверхностью моря. Словно истосковавшись по ласке, чудовище тотчас обволокло наши руки пушистой бахромой водорослей. Из-под ладоней, напуганные неожиданным визитом, выбежали мелкие рачки и снова глубоко зарылись в пористое тело скалы.

Анна испуганно отдернула руку, поднесла ее к маске. Я подумал, что ее цапнул клешней краб, но не успел взять ее ладонь в свою и рассмотреть. Поверхность воды недалеко от нас всколыхнулась, белое облако пузырей смерчем устремилось в глубину, сопровождая фигуру нырнувшего с катера подводника. Я сильно толкнул Анну в спину, заставляя ее заплыть за скалу. Следом за первым нырнул и второй подводник. Мы с Анной прижались к скале, боясь дышать и выдать себя пузырями. Подводники, как две гигантские жабы, некоторое время кружились на месте, помахивая длинными ластами и глядя во все стороны, затем глянули друг на друга и, сверкнув лезвиями ножей в руках, медленно поплыли в нашу сторону.

Кажется, пришло время достойно умереть.

Анна в каком-то отчаянном порыве схватила меня за плечи и стала крутить головой. Она едва не выпустила загубник – ей хотелось что-то крикнуть мне. Пузыри выбивались из уголка губ, из-под маски; на меня смотрели расширенные от ужаса глаза. Вранье, что человеку без разницы, как и где умереть. Здесь, под водой, где движения, как во сне, были заторможены, где не было привычной опоры под ногами, где не было воздуха, кроме струящихся пузырей, где обволакивал тело мертвецкий холод, – здесь умирать было намного страшнее, чем на земле.

Я не мог оторвать Анну от себя. Она обезумела, тыкалась своей маской в мою, пытаясь поцеловать меня, словно мы неслись в стремительном пике в самолете и она хотела уйти из жизни с прощальным поцелуем. Подводники нас еще не видели, но вряд ли сомневались в том, где мы прячемся. Без ластов, без какого-либо оружия у нас не было шансов уйти от них. Анна это поняла. Она уже обрекла нас на скорую погибель. Не отпуская меня, она вырвала изо рта свой загубник. Воздух белым дымом заклубился между нами, защекотал пузырьками шею и щеки. Она хотела покончить с собой до того, как подводники приблизятся к нам, и предлагала мне поступить таким же образом.

Ну нет! Я так не привык и был готов драться до последнего, даже если мое поражение предопределено. Я вернул загубник Анны на свое место. Это движение чем-то напоминало зуботычину. «Прости меня, милая, – мысленно извинился я перед девушкой, – в последнее время тебе часто достается от меня. Но отказываться по своей воле от жизни и хлебать соленую воду – нехорошо, не по-христиански».

Она все еще сопротивлялась. Оказывается, заставить человека жить так же трудно, как и убедить покончить с собой. Я заламывал ей руки, не позволяя Анне снова выхватить загубник или сорвать с себя маску. От нашей борьбы, казалось, загудела скала. В поисках опоры мы хватались за водоросли, гроздья ракушек, били по мохнатому телу ногами, и вокруг нас расплывалось рыжее облако мельчайшей взвеси, словно подняли пыль дерущиеся на завалинке петухи. Через несколько секунд мы перестали друг друга видеть.

И тут я понял, что это – наш единственный шанс. Фантазия моя отличается однообразием, особенно в критические моменты жизни.