Половина дела сделана, отдалось в заполнившей голову каше. Каша с вином, каша со сливками, каша Дрюма, желе, студень, манная каша, соус с хересом, маринад с коньяком, щербет, суфле, пудинг, паштет…

Сердце косули!

Он рассмеялся, не смеясь, не раскрывая рот, не напрягая гортань, не издавая звука. Потом сильно тряхнул головой и на несколько секунд вернул способность ясно мыслить.

Сжимая горлышко в руке, затолкал его под себя, под спину, туда, где жгло особенно сильно. Сильно порезался, но ничего не почувствовал. И принялся сверлить в постели дыру, механически прорезал простыню, углубился в матрац, набитый шерстью, которая путалась у него между пальцами. Хотел помочь левой рукой, но от нее было мало толку, она быстро онемела в неудобном положении под его крестцом.

Почувствовал, как жжет пальцы. Он продырявил постель насквозь? Это жар от «священника» обжигает пальцы? Вытащив из-под спины правую руку, он поднес ее к глазам. Красная… Красное вино. Кровь. Рука упала ему на лоб и осталась лежать без движения.

Поднять ее, Фредрик, поднять! Где-то в нем чей-то голос. Потом он услышал смех, истерический буйный смех отдался в ушах, и он вытаращил глаза. Тишина… Это Фредрик Дрюм хохотал. Его отражение в кривом зеркале. Его Идея, которая отделилась от него и насмехалась над ним.

Фредрик Дрюм был свободен. Фредрик Дрюм был пленен.

Наконец удалось поднять руку. Он повел ее по дуге, точно маятник, коснулся тумбочки, задел одну бутылку, и она упала на пол. Разбилась. Играй, свирель, танцуйте и пойте в честь Диониса!

Он почувствовал, что пальцы обхватили вторую бутылку. Взялся повыше — заткнуть отверстие. Острые края врезались в ладонь — приятно, щекотно. Подтянул бутылку к себе.

Она легла на кровать рядом с ним. Из-под ладони сочилось вино, он нажал покрепче. Миллиметр за миллиметром заталкивал бутылку себе под спину, пока не ощутил жар от дыры в матраце. И отпустил бутылку, давая вытечь тому, что осталось.

Услышал шипение. Почувствовал странный запах, увидел, как по бокам кровати поднимается что-то вроде пара. Голубоватое сияние сменилось желтым, желтое — красным, красное — каким-то тусклым. И вот уже не видно противоположную стену, не видно перекладины балдахина над головой. Фредрик Дрюм закрыл глаза.

«Сердце косули», — успел он подумать, прежде чем все почернело.

7. Он получает письмо, лежа на кровати, думает о следах птичьих когтей на песке и обнаруживает вдруг колыбель сангвиников

— Синьор Дрюм, синьор Дрюм! Проснись, синьор Дрюм!

Где-то в сером тумане качалось лицо, глаз, нос, рот. Лицо покрылось рябью, отступило, надвинулось ближе, большое, пугающее, будто обличье киклопа или водяного, единственный жуткий глаз приковал к себе Фредрика с мучительной гипнотической силой.

Вот он видел большой рот, красные губы смыкались и размыкались, точно рана среди звериного меха, густые черные волосы окаймляли пасть, которая огрызалась, жевала, дробила его кости так, что череп лопнул, словно крабий карапакс. Больно, больно, больно…

Голос был эхом, отдающимся в стеклянном туннеле, он врезался в Фредрика, кромсал его, и Фредрик, разрезанный на куски, парил кругами в туннеле вместе с жутким глазом киклопа, вместе с ртом, который то открывался, то закрывался, с рукой, с когтем, который вцепился в него и нажал на легкие так, что не давал вздохнуть. В горле, в груди, в носу щекотало, щекотало, казалось, он сейчас взорвется, рассеет туман, взорвет туннель, окружающее стекло.

Фредрик Дрюм сильно чихнул семь раз подряд, так сильно, что синьор Гаррофоли в испуге отступил от кровати.

Глаза Фредрика были открыты. Взгляд устремлен вперед, на человека, стоящего поодаль. Наконец он узнал черную шевелюру и бороду — это же монах, настоятель, хозяин гостиницы, где он жил.