Изменить размер шрифта - +
– Матушка вздохнула, она не ожидала, что сын раскается – ему неведомо было раскаяние, – однако надеялась, что Арриго хотя бы прислушается к ее советам. – Никто не требует от тебя супружеской верности, но толика уважения… оскорбляя свою жену, ты оскорбляешь и меня. Будь немного более осмотрителен. Не позволяй злым языкам и похоти разрушить нашу жизнь.

Если бы гордость не помешала ему услышать то, что говорила матушка… если бы новая любовь не заслонила разум… если бы все сложилось иначе…

Он, словно капризное дитя, сделал все наперекор.

Слухи? Что для него слухи?

Слезы жены… женщины всегда плачут.

Молчаливое неодобрение матери… она простит. Она всегда его прощала.

Скабрезные шутки… они веселые, Арриго первым готов смеяться над ними.

Он веселился с усердием безумца, желая доказать всем и каждому, что стоит выше предрассудков. И случилось именно то, чего опасалась матушка: сердце Марии не выдержало.

Ангелам тяжко жить на земле.

Известие о болезни жены Арриго воспринял равнодушно. Честно говоря, не поверил он, видя в этой новости очередную уловку матушки, которая все никак не желала смириться с распутным образом жизни дорогого сына. Он отправил ей гневное письмо, требуя оставить его в покое, хотя и пожелал скорейшего выздоровления.

Он был влюблен. Богат. Молод. Свободен. И разве кто-нибудь в его возрасте задумывается о смерти? Тем паче, чужой… Мария… Мария больше не трогала его душу.

Она умерла в начале лета, в тот самый день, когда он все же снизошел до визита в дом, скорее желая примириться с матушкой, нежели с женой. Он опоздал на час и с тех пор не мог отделаться от мысли, что, будь он немного расторопнее, Мария осталась бы жить.

В ее комнате пахло ладаном. А плотно задернутые шторы укрывали ее, истощенную, от солнечного света. И белая кожа сделалась белее обычной.

В первое мгновенье Арриго решил, что она спит, и вновь поразился тому, сколь прекрасна его жена. Неужели он добровольно сбежал от нее к другой? Что ему другая – она яркая, но утомительна. Изводит нервы, требует чего-то… вот она, истинная красота.

– Мария, – Арриго принес ей розу из королевского сада. – Сегодня ты чудо как хороша…

Он готов был уже искренне просить прощения, обещать, что больше никогда не оставит ее, клясться в любви, которая вновь зажглась в его душе, яркая, как первая звезда.

А оказалось – она мертва.

Ее щеки были еще теплыми, но сердце молчало. И руки ее медленно остывали в его руках. Он все сидел у кровати, надеясь отогреть их. Дышал на них. Целовал тонкие пальцы, шептал, что нет ей нужды расставаться с жизнью… Шутил. Смеялся. Горьким безумным смехом. Рассказывал ей последние сплетни. И умолял – открой глаза!

Бессмысленно.

Ее забрали, унесли, ее – хрупкое дитя. И матушка, такая вдруг сразу постаревшая, сказала:

– Я не желаю видеть тебя в этом доме.

Арриго показалось, что он ослышался.

Или ее разум помутился от горя?

От старости?

Она – некрасивая. Седовласая. С морщинистым лицом, на котором выделяется неестественной гладкостью лоб. Ее подбородок – тяжелый, а шея – коротковата. И в своем обычном – после смерти отца – черном наряде матушка походит на ведьму.

– У меня больше нет сына, – она перебирала четки. – Мой сын умер.

– Мама, что ты говоришь?!

– Правд

Бесплатный ознакомительный фрагмент закончился, если хотите читать дальше, купите полную версию
Быстрый переход