У них многое от безволия, много нытья и неумения жить в новых условиях… Раздала всю свою валюту, что имела на руках, но разве это помощь? Посылаю им всем ежемесячно из Швеции на Торгсин… Чувство, точно я перед ней и всеми этими «тенями прошлого» виновата».

Александра Михайловна понимала, конечно, как ее жизнь отличается от жизни ее друзей в России. 29 января 1933 года написала своей ближайшей подруге Шадурской: «Зоюшка, четыре доллара выслала тебе для мамы».

Разрушение деревни привело зимой 1932/33 года к голоду, который унес от четырех до пяти миллионов жизней. Хуже всего ситуация была на Украине и в Казахстане, который, может быть, пострадал больше других республик. Из-за голода и последовавшей за ним эпидемии тифа погибли 1 миллион 700 тысяч человек. Это 40 процентов всего казахского населения. Еще несколько сотен тысяч казахов бежали в соседние Китай, Монголию, Афганистан…

Местные органы госбезопасности и прокуратуры получили секретное письмо ОГПУ, прокуратуры и Наркомата юстиции: «Ввиду того, что существующим уголовным законодательством не предусмотрено наказание для лиц, виновных в людоедстве, все дела по обвинению в людоедстве должны быть немедленно переданы местным органам ОГПУ».

Сознавала ли Коллонтай, что происходит в стране реального социализма? Или даже самой себе не желала признаваться, что революция, дело всей ее жизни, не принесла счастья людям? Что в таком случае и она виновата в том, что происходило со страной?

Нет, это предположение она отвергала с порога.

Да, ей многое не нравилось из того, что происходило в России: «Появился новый тип, это новые люди на высоких постах, верхушка государственных служащих, по образу жизни и положению оторванная от широких масс, верхушка, которая не знала подполья, у которой закружилась голова от «величия» занимаемой ими должности. Они не только не здороваются за руку с нашим швейцаром или солидной горничной, но даже не отвечают на их «здравствуйте».

Но она наотрез отказывалась принять критику тех, кто утверждал, что Сталин и его малограмотное окружение ведут страну в неверном направлении: «Но еще хуже по-моему — «старики», точнее, старые, заслуженные большевики. Они всё критикуют, охаивают, иронизируют. А спросишь их: ну, а что вы предлагаете? Какие конкретные меры? Их у них нет. Говорят с раздражением:

— Так продолжаться не может. Мы теряем верный курс. Компас испорчен».

Если страна идет не туда, то почему ты в этом участвуешь? Признаться в порочности выбранного курса — немыслимо.

Коллонтай записала в дневнике осенью 1928 года: «Дипломатическая работа — неблагодарная работа. Это вроде, как плести кружева. Плетешь месяцами тонкую нить. А свое же правительство или правительство той страны, где работаешь, возьмет да и дернет за ниточку из-за «более важных целей». Тррр — весь узор пошел прахом. Начинай сначала, но уже за прежнюю ниточку не ухватишься…

И надо иметь смелость говорить правду своему правительству, не «подыгрывать», не бояться, что Максим Максимович тебя «оборвет» будто бы за непонимание. Хуже всего, вреднее всего — дезинформация».

Слова верные. Но насколько точно она информировала Москву, если сама себя утешала экономическими трудностями Швеции (ничтожными на фоне голода на родине): «В магазинах толкучка, и на улицах люди спешат, нагруженные свертками.