Генька, случалось, едва успевал заглушить мотор, чтоб вывалившись из кабины, за десяток минут перевести дух, пересилить слабость.

В тот вечер он пришел с работы совсем разбитый. Даже от ужина отказался. Едва стянул, с себя сапоги и рухнул на нары, не раздевшись. Через час встал. Попил с мужиками чаю. И, чего с ним никогда не было, подарил по куску сала. Полушпалку, который рядом с ним спал, и Киле.

Закурив перед сном, вдруг о смерти заговорил. И сказал, что его время на земле ушло. Пожалел мать, мол, одна останется в старости. И попросил мужиков не поминать его недобрым словом, когда умрет.

А под утро разбудил всех крик Полушпалка. Он стоял в исподнем на проходе и блевал в парашу не переставая.

— Что ты там? Просраться молча не можешь? — прикрикнул Кила.

Петр указал на Геньку. И снова воткнулся в парашу чуть ли не с ушами.

Генька уже остыл. Он лежал, оскаля зубы в мучительном полукрике. Не хотел пугать, будить мужиков. Знал, с устатку обматерят. А помощи дождется ли?

Петр испугался, что спал рядом с мертвецом, дыша ноздря в ноздрю…

Отчего он умер, чем болел, врач так и не сказал. Лишь к вечеру велел продизенфицировать барак удушающе-вонючей хлоркой.

Разбирая его вещи на память, вернул Кила Аслану носки. Так и не надел их человек ни разу. Берег, жалел… И не воспользовался.

Геньку похоронили за зоной. Поставили на могиле крест. И прибавилось на кладбище еще одним холмом. Все они смотрели на трассу.

Нет, не из зоны брала она начало. Дорога из зоны вливалась в трассу. А та началась далеко отсюда. От самого Магадана. Здесь ее продолжила очередная номерная зона.

А сколько их было на Колыме!

В сторону начала трассы зэки смотрели с тоской. Разве могли предположить, что приведя их сюда, она заставит вкалывать на себя до седьмого пота!

Чем дольше находились люди здесь, тем реже оглядывались на начало трассы. Реже вздыхали. Знали — до свободы далеко. Дал бы Бог прожить этот день без горя. И только новички долго не могли смириться с неволей. Кричали, плакали во сне. И долго с нетерпением ждали писем

Аслан тоже радовался письмам от бабки, которые писала за нее сердобольная соседка.

Аслан постоянно высылал бабке заработки. И та в каждом письме сообщала, как распорядилась его деньгами.

А однажды Аслану повезло. Ему завидовала вся зона. Случилось это ранним утром. В барак пришел механик гаража и, разбудив Аслана, сказал тихо:

— Вставай. Заправляй машину, завтракай и валяй в Магадан.

Аслан не поверил в услышанное.

— Давай живее, времени в обрез, — начал раздражаться начальник. И Аслан, боясь, что тот передумает, моментально вскочил в свою робу.

— За грузом поедешь в Магадан. Не радуйся. Не один. Вместе с бобкарем. И смотри, без фокусов. Чуть что, фонарь на ушах зажжет. Усек?

— А что за фонарь? — не понял Аслан.

— Если в бега ударишься, пристрелит, — спокойно объяснил механик.

Аслан смерил его злым взглядом:

— Дурней себя выискал? — спросил, накаляясь.

— Ну-ну, придержи язык, — прикрикнул высокомерно механик и ушел.

Бобкарь, так зэки прозвали вольнонаемных сержантов и старшин, вынырнул из-за машины внезапно. И, забросив в кабину пару чемоданов и рюкзак, спросил весело:

— Поехали?

Механик пожелал ему всех благ, и самосвал, шурша гравием, выехал за пределы зоны.

— Тебе еще долго тут осталось быть? — с трудом подыскивал пассажир нужные слова. Видно, не хотел обидеть Аслана.

— Что осталось — все мое.

— Слыхал, что уже немного…

— Кому как. Здесь каждый день за пять засчитывать надо. Попробуй отбудь с наше.