Почувствовав, что судьба сражения висит на одном волоске, зацепившись за одну из чаш, я решил, что настал мой выход, и, надев на голову свой уродским шлем в виде черепа крокодила, шагнул вперёд, растолкав шеренгу моих воинов. Откуда-то прилетел мой попугай и, усевшись на своё привычное место, растопырил крылья и возмущённо заорал, тем самым доказав, что он из породы боевых попугаев, а не каких-то там, прости господи, «неразлучников».

– Хурра, – издал я боевой клич, и, вскинув винчестер к плечу, открыл из него огонь. Прогремел выстрел, и выкинутая экстрактором гильза выскочила из патронника и, дымясь, упала на сухую траву. Передёрнув рамку, я загнал следующий патрон в патронник, и снова выстрелил.

Продолжая стрелять, я двинулся вперед. Шёл и орал своё «Хурра», а гильзы продолжали выскакивать из патронника и, дымясь, падали на землю за моей спиной, поджигая сухую траву под ногами. Впереди падали люди, цепляясь за других, в последней попытке удержаться на ногах. Их простреленные тела медленно опускались на землю, поливая её кровью и внушая ужас убийством на расстоянии.

Трава за мной начала разгораться, огонь побежал следом, словно прирученная собака. Остановившись, я еще раз приложил к губам рог и выдул из него мрачный рёв чёрного торжества, одновременно вытаскивая из-за пояса револьвер.

Расстояние между мной и онемевшей толпой было уже около ста метров, когда я, выставив револьвер перед собой, произвёл шесть выстрелов подряд. Не успел барабан револьвера разрядиться, как вся толпа, дрогнув, развернулась и бросилась бежать, наскоро оставив всё, что могло помешать унести ноги с места сражения. Мне оставалось только смотреть на их грязно-розовые пятки, сверкающие на бегу, резко отличающиеся от чёрного цвета кожи остального тела и… тушить загоревшуюся траву.

Я не преследовал их, как не преследовали их и мои воины. В город мы вошли почти спокойно, не убивая, не насилуя, и не сжигая дома, а так, как будто этот город – зрелая и сочная груша, давно поджидавшая своих победителей, чтобы наградить их своим сладким соком и нежной мякотью.

Убедившись, что победители не грабят, и не убивают, население, попрятавшееся кто куда, выжидающе пялилось на нас сквозь щели стен хижин, с деревьев, из травы и куч мусора, лежащих, как и положено в любом уважающем себя африканском городе, посередине улиц.

Мы не обращали на них никакого внимания, не спеша продвигаясь в центр города, где размещались постройки дворца Верховного вождя, ныне убитого Уука. Подойдя к небольшой площади, на которой, как это ни странно, не было куч мусора, я обнаружил ожидавших меня бывших приближённых верховного вождя, его слуг и личных рабов. Все они были растеряны, и не знали, что делать после такой резкой смены власти. Бежать было некуда, их бы сразу выдали, как стеклотару победителю. Поэтому они покорно стояли на коленях, ожидая своей участи.

В центре площади располагалось шарообразное здание дворца, состоящего из двух этажей.

Равнодушно пройдя мимо коленопреклонённых людей, я вошёл внутрь здания, приоткрыв большую, покрытую узорами, деревянную дверь. Воинов, которые должны были бы охранять эту дверь, не было. Скрипнув, дверь отворилась, впустив меня в обиталище комфорта и древнего, узаконенного порока. Что-то, прожужжав, промелькнуло мимо меня и ударило в косяк двери, краем глаза я уловил тусклый блеск лезвия кривого кинжала.

– Вот же, любители кривых клинков, – промелькнула в голове непрошенная мысль. Уловив, что застоялый воздух снова шевельнулся, я нагнул голову, и в косяке тут же появился рог из другого кинжала.

– О, да они парные?! И да, я теперь рогоносец – похвастался я сам перед собой.

Тут я заметил кидавшего. Он оказался дамой. Судя по её длинным чёрным волосам, в её крови текла не только негритянская кровь, но ещё и арабская.