У наводнивших Западную Европу эмигрантов только и было разговоров о прошедшей войне и воспоминаний о прошедшем времени. Ностальгические разговоры приводили к тому, что от нечего делать все стали меряться своим происхождением, выяснять, кто из каких родов и чьё дворянство древнее и прочее, не понимая, что Западу глубоко наплевать на всё российское дворянство и что Запад смотрит на содержимое кошелька, а не на древность титула.

Жить в эмигрантской среде и быть изолированной от неё нельзя. Полковник Борисов среди эмигрантов был белой вороной. Он не поддержал Белое движение, выступал против гражданской войны и вообще в лице сражавшегося офицерства и бежавших от революции людей выглядел предателем.

Мы, поддерживавшие с ним приятельские отношения, были как бы пособниками предателя. Отсутствие у меня офицерского звания и моя принадлежность министерству иностранных дел как-то избавляла меня от упрёков, но вот повышенное внимание к Марии было опасным. Все кумушки старались выяснить, кто она и из какого рода и вообще подвергали сомнению её дворянское происхождение.

Мария действительно была сиротой и воспитывалась сначала в приюте, а потом её на казённый кошт обучали в Смольном институте, что было более чем документальное подтверждение её дворянства. Незнание истории своего рода ставили ей в вину и подвергали сомнение происхождение. Мне было совершенно не интересно, дворянка Мария или не дворянка. Я её встретил пролетаркой в чекистской одежде и с наганом на боку. Сейчас это красивая и одетая по последней парижской моде молодая женщина, опирающаяся на мою руку. Её французский язык был безупречен, и соседи уважительно называли её ММ – мадам Мария.

Мы с Марией достаточно активно работали по выполнению поручений руководства России по связи с правительствами государств Европы. Что было в передаваемых нами письмах, нам не известно. Курьеров вообще не посвящают в такие дела, но без нас этой связи бы не было. Я не говорю лично о нас, нас всё равно заменят более молодые, которые освоят эту работу и будут работать не хуже нас. Просто большевики начали понимать, что не всё подлежит разрушению. Для развития авиации, например, не нужно всех авиационных специалистов переводить в категорию врагов и расстреливать, лихорадочно ища тех, кто бы смог научить авиационных специалистов. Нужно беречь то, что есть и двигаться дальше.

По каналам нелегальной связи мне передавали письма от моих родителей. Родители писали, что у них всё хорошо, что они скучают обо мне и хотели увидеть меня и Марию. Не всё было хорошо у них, потому что в письме присутствовало слово, которое не должно употребляться, если действительно всё хорошо и которое говорило о том, чтобы я не возвращался в Россию. Родители не будут желать зла своему сыну и призывать его к себе, чтобы толкнуть его в мясорубку большевизма.

Я, как и все нормальные люди, верил в то, что придёт время, когда красный террор и репрессии большевиков будут признаны геноцидом русского народа не Божьим судом, а судом живущих в России людей. Коммунистическая партия будет признана преступной организацией, в какие бы одежды она ни рядилась и как бы ни пыталась скрыть следы своих преступлений, и какие бы учебники по истории партии она ни писала.