«Сегодня вечером! Сегодня вечером!

Всеобщее качение!

Сегодня вечером!»

К холлу уже стекались толпы народа — мужчины всех возрастов, экипированные подобно Граймсу и его спутникам, юные девушки и вполне зрелые дамы с чисто выбритыми головами. Большинство представительниц прекрасного пола были одеты в том же стиле, причем их шорты напоминали скорее плавки, а блузки были почти прозрачными.

Среди толпы выделялись голубые с серебром мундиры полицейских. Когда Граймс остановился, чтобы как следует оглядеться, один из них весьма чувствительно огрел его дубинкой, подкрепив воздействие грозным рычанием:

— Не тормози, чудо бородатое! Шевелись!

Пожалуй, и впрямь стоило прибавить шагу. Биллинхарст прищелкнул языком.

— Теперь вы понимаете, Джон, что я имел в виду, когда говорил о полиции, — вполголоса заметил он.

— О да, Джо… и прекрасно это прочувствовал! При входе Павани заплатил за троих.

Ни одного кресла или стула в зале не оказалось. В центре возвышалось нечто вроде платформы — единственное место, которое до сих пор пустовало. Потолок был увешан разноцветными прожекторами. В спертом воздухе висел тяжелый запах пота и не слишком чистых человеческих тел. Многие девушки уже скинули блузки. Некоторые мужчины последовали их примеру.

— Фрэнсис, что за банда играет сегодня? — будто нечаянно спросил Биллинхарст.

— «Музыка сфер», сэр.

— Поосторожнее! — рявкнул Биллинхарст.

— «Музыка сфер», Джо.

— Надеюсь, обошлось, — прокомментировал Граймс.

Тут его внимание привлекла круглая площадка в центре платформы, которая начала медленно опускаться, открывая черный провал.

«Похоже, лифт, — подумал коммодор. — Конечно, лифт: музыкантам будет непросто пробиться к сцене сквозь такую толпу».

Это действительно оказался лифт. Вскоре из «колодца» поднялись музыканты — трое бородачей с электрогитарами, еще трое с маленькими барабанчиками, пианист, появившийся вместе с инструментом, и внушительных габаритов девица с микрофоном в руках.

Начало было подобно удару грома. Разом взревели гитары, глухо ударили барабаны, пианино, наигрывая мелодию, свело все воедино. Толстая девица выла в микрофон, и ее голос, усиленный во много раз, эхом наполнял помещение.

И далее в том же духе с небольшими паузами. Нельзя сказать, что Граймс был в восторге от происходящего.

Он подозревал, что и Биллинхарст придерживается такого же мнения.

Странный рваный ритм музыки вызывал у коммодора совершенно определенные ассоциации. «Точно инерционный двигатель, который вот-вот заглохнет», — с отвращением подумал он. Зато юный Павани наслаждался от души — как и подавляющее большинство собравшихся. Но настоящее «всеобщее качение» еще не началось.

Оно началось чуть позже.

В музыке появился новый ритм — непокорный и неотразимый. Толпа начала двигаться по залу, словно ее мешали огромной ложкой — по часовой стрелке, загипнотизированная настойчивым ритмом барабанов, высоко поднимая ноги и с грохотом опуская их на вибрирующий пол. К этому движению было невозможно не присоединиться, и душой, и телом. Они двигались в такт реву гитар, громовым ударам барабанов, упругим басам неистового пианино, фразам, которые хриплым басом выкрикивала толстая девица на сцене:

Граймс обнаружил, что громко распевает вместе со всеми. Павани тоже пел. Биллинхарст бормотал себе под нос без всякого энтузиазма.