– Право выбора! – воскликнул Джованни, отворачиваясь от меня и словно ища поддержки у невидимого союзника, который мог слышать наш разговор. – Право выбора! Как же! – Он снова повернулся ко мне. – Да, вы действительно американец. J’adore votre enthousiasme!

– А я восхищен вашим, – вежливо произнес я, – хотя он и мрачнее моего.

– Впрочем, не знаю, что можно делать с мелкой рыбешкой, если ее не есть, – спокойно сказал Джованни. – На что еще она годится?

– В моей стране, – начал я, чувствуя легкое волнение, – мелкая рыбешка сбивается в стайки и покусывает огромного кита.

– Но от этого они не становятся китом, – возразил Джованни. – В результате такого «покусывания» даже на дне океана не останется величия.

– Так вот что вам в нас не нравится? Отсутствие величия?

Он улыбнулся, как улыбаются, когда видят несостоятельность оппонента и хотят прекратить спор.

– Peut-être.

– Нет, вы просто невероятный народ, – сказал я. – Разве не вы уничтожаете величие? Прямо здесь в своем городе, замостив его брусчаткой? А разговоры о мелкой рыбешке…

Джованни улыбался. Я замолчал.

– Продолжайте, – попросил он, продолжая улыбаться. – Я вас слушаю.

Я осушил стакан.

– Вы, европейцы, вываливаете на нас кучу дерьма, – угрюмо произнес я, – а когда от нас начинает вонять, называете нас дикарями.

Моя реакция его восхитила.

– Чудесно! – сказал Джованни. – Вы всегда так говорите?

– Нет, – ответил я, опустив глаза. – Практически никогда.