Император вызывает Ма в столицу, приказывает ему явиться и выбрать в императорских конюшнях лучшую лошадь из многих тысяч. Этот император – жестокий и капризный тиран. Для Ма (как две капли воды похожего на Старого Наблюдателя) ошибка равносильна гибели. Он идет в конюшни, осматривает лошадей и уверенно выбирает одну из них. Взглянув, кого он выбрал, император и весь двор разражаются смехом: мало того, что у лошади нет белой челки на лбу, означающей чистоту породы, но это вообще какая-то плохонькая, тощая кобыла. Император призывает Вэй Лэ и говорит ему:

– Как ты посмел обмануть меня, властелина всей страны? Ты заслуживаешь смерти. Человек, которого ты мне указал, не умеет отличить жеребца от кобылы!

Но Вэй Лэ просит разрешить ему перед казнью взглянуть на лошадь, которую выбрал Ма, а увидев ее, испускает вздох:

– Ма в самом деле гений. Я ему в подметки не гожусь, – говорит он императору.

И действительно, через два года после того, как император был убит во время народного восстания, новый правитель взял себе ту самую лошадь, и она оказалась лучшей во всей стране, способной покрывать тысячи ли за день, как сказочный крылатый конь.

Мо проснулся в мгновенном озарении: он понял, что император – это судья Ди, а Ма, великий знаток лошадей, – Старый Наблюдатель за пометом панды. Ну а новый император, окруженный стражниками в доспехах, если снять с него пышное одеяние и накладную бороду, оказывался им самим, Мо. Что же касается крылатой лошади в шкуре неказистой лошадки, то это явный намек на снимок сломанной кости.

«Для Ма внешность не имела никакого значения, что же разглядывал Старый Наблюдатель, держа перевернутый снимок?» – задумался Мо.

На рассвете он снова поднялся к хижине старца. Тот с корзиной за плечами собирался в очередной обход.

– Можно я пойду с вами? – сказал Мо. – Это для меня прекрасная возможность посмотреть на панду не в зоопарке, а в природной среде.

– Чтобы делать дурацкие фотографии?

– Нет. У меня и аппарата нет.

– Предупреждаю, вы только зря потеряете время.

В голове Мо вертелась вычитанная неведомо где фраза: «Все люди действия немногословны». Если так, то Наблюдатель пандовых испражнений был великим человеком действия. Каждый раз, когда Мо обращался к нему, он явно испытывал желание заткнуть уши. Сначала аналитик подумал, что это объясняется презрением. Но чем глубже погружались они в дебри Бамбукового леса, куда едва пробивался солнечный свет и где Наблюдатель должен был буквально прорубать дорогу, тем понятнее становилось, что сама работа вынуждала его хранить молчание. Слух заменял здесь зрение. Большие волосатые уши Наблюдателя были постоянно заняты делом. Вдруг он остановился и сказал, что панда в сосняке. Они добрались туда через двадцать минут быстрой ходьбы и нашли свежие следы животного на влажной пружинистой почве, усыпанной рыжими сосновыми иглами и трухлявыми шишками. Пахло смолой и сыростью. Отпечатки были шириной с ладонь, большой палец на них далеко отстоял от остальных и смотрел в другую сторону. На некоторых следах можно было различить очертания пятки и когтей.

– И вы услышали, как ходит панда с другой стороны горы, больше чем за километр?

Старик никак не отозвался на восторженную реплику Мо, и тот прибавил:

– Я давно знал, что почти ослеп, но сегодня понял, что я еще и глухой!

Старый Наблюдатель не ответил. Он вытащил из своей корзины складной метр, наклонился и стал по-портновски измерять длину и ширину следов. Мо снова заговорил:

– Вы не хотите лечить людей, потому что у вас нет диплома и вы боитесь, что придется отвечать, если что не так. Но что касается меня, клянусь и могу дать расписку, что не буду иметь претензий, если вам не удастся вылечить ногу моей балерине.