|
Так или иначе, все, с кем мне довелось поговорить в лечебнице, сходились на том, что этот человек разительно отличался от других больных. Не жаловался на дурную пищу и строгие порядки. По-видимому, ему даже нравилось там, где он очутился; он любил повторять, причем вполне серьезно, что психбольница – самый лучший университет. Вел он себя очень мирно, всегда был учтив и внимателен, все записывал: кто что кричит по ночам в припадке буйства, как действует на больных электрошок, кому что приснилось и т. д. «Занятный был тип, – рассказал мне приставленный к нему санитар. – Уж, кажется, пичкали его, пичкали успокоительными с утра до ночи, а он ничего, бодрый. Байки мне травил потешные, про китайцев и про иностранцев, одна другой похабней! А просил только об одном: приноси ему бумагу. Все любовные письма строчил, длинные такие, как романы, хоть знал, что они никогда не дойдут, эта его женщина в тюрьме сидит, какое-то, он еще говорил, у нее необычное имя, но никогда не называл. Это, дескать, секрет!»
Вчера по вызову больничной администрации приехала жена Ма Цзиня, бывшая оперная певица, чтобы опознать личность беглеца. Увидев его, она поначалу пришла в замешательство. Надо сказать, что ее муж три года назад ушел в буддийский монастырь. Видимо, внешность его изменилась до неузнаваемости. Женщина попросила, чтобы ей позволили поговорить с ним наедине. Ей не отказали. Беседа длилась около часа, а потом она заявила, что это действительно ее супруг, г-н Ма Цзинь. Выполнила все что требовалось, заполнила бумаги и забрала его домой. Но в тот же вечер – новая неожиданность: Ма Цзинь, настоящий или мнимый, запершись в душе, вылез из окна по лестнице, сделанной из полотенец и ночных рубашек. И бесследно исчез. Наутро бывшая певица сказала журналистам, что очень хотела бы его вернуть.
4. Самолетик
Как и говорил адвокат, третий ящик письменного стола судьи Ди был приоткрыт. Невинная щелка служила сигналом того, что верительные грамоты посетителей будут благосклонно приняты. Взятку в красном конверте полагалось опустить именно туда, лицо же, которому она предназначалась, согласно неписаным правилам, делало вид, что ничего не замечает. Мо пристально смотрел – синяки у него еще не прошли, зато чудом уцелели очки – на тонюсенькую, не больше сантиметра, щель: так секретный агент в шпионском фильме впивается глазами в какую-нибудь мелочь, условный знак, по которому он узнает своего в незнакомом человеке. Сердце героя колотилось, какой-то чудный хмель разливался по жилам. Помощник судьи Ди провел его в кабинет и вышел. Мо остался один. Он сел на диван, от которого исходил слабый запах потертой кожи, сунул руку в портфель и кончиками пальцев нащупал пухлый конверт – там лежала туго перетянутая резинкой пачка новеньких банкнот, сто купюр по сто долларов. Наконец встал и подошел к секретеру. Ему стало жарко, даже запотели очки. Какое-то неясное чувство захлестнуло его. Никогда в жизни не был он так близок к совершенному счастью. Письменный стол окружало сияние, казалось, вот-вот из приоткрытого третьего ящика вознесется сама Гора Старой Луны. Мо с вожделением глядел на дивную брешь, которую он наконец-то нашел в броне диктатуры пролетариата. Его вдруг осенило – ну конечно! Знаменитый третий ящик никогда не закрывается. Всегда зеленый свет! Это приглашение относится не к нему одному, а ко всем. Сколько же красных конвертов достал из ящика коррумпированный хозяин стола, не зная, кто и за что их ему принес? Возбуждение Мо несколько улеглось, стол приобрел обыденный вид: отполированное дерево, пыльная мраморная столешница, на которой стоит фотография в рамке – две улыбающиеся девушки (дочери судьи Ди?). Рядом телевизор, а на нем какой-то странный предмет, весь в черточках световых бликов из-под венецианской шторы. Единственная вещь в кабинете, которую можно было счесть украшением. Она была сделана из блестящих штучек, похожих на медные монетки, – миниатюрная модель военного самолета, вся целиком из ружейных гильз. |
