Суббота. 5.27–6.40

Муж окончательно пришел в себя только под утро.

Он испуганно озирался по сторонам, щупал затекший глаз и, кажется, не сразу уразумел, где находится и что с ним произошло.

— Тебе надо лежать, Феденька, — бросилась к нему Клавдия, едва Дежкин зашевелился на постели.

Она заботливо подоткнула подушку ему под голову:

— Пить хочешь?

— Хофю, — ответил муж.

У него были разбиты губы и вышиблен передний зуб, поэтому добрую половину букв он теперь не выговаривал.

Клавдия скользнула на кухню, по пути кивнув детям: мол, все в порядке, папа очнулся, — и бесшумно приложила к губам палец.

Максим вполголоса сказал: «Ну и слава Богу», а Ленка пожала плечом и удалилась.

Клавдия хотела было заварить мужу крепкого чаю, но вспомнила, что в какой-то умной передаче профессор категорически не рекомендовал поить больных горячими напитками, и ограничилась тем, что до краев наполнила кружку Федора Ивановича вчерашним кефиром.

Кефир был слегка горьковат, но это, решила Клавдия, не беда.

— Тьфу, фто за гадофьть? — скривился Федор Иванович, с отвращением отталкивая от себя кружку.

Кефир брызнул на одеяло.

— Это не гадость, Феденька, — возразила супруга, — хороший кефирчик… Пей, очень полезно.

Дежкин вдруг смерил жену недобрым взглядом и, превозмогая боль, потянулся и сел на кровати.

— Фто, — сказал он, — убить меня не выфло, теперь отравить фатумала?

Клавдия от удивления рот разинула.

— Феденька… Кто тебя вздумал отравить, Феденька? Кто это тебя собирался убить?

На губах мужа появилась кривая усмешка.

— Пятый тесяток лет Фесенька, фто тальсе? — ехидно поинтересовался он.

— Что это с тобой? — Дежкина не знала, что и делать.

Время для ссоры и выяснения отношений было самое неподходящее.

Однако избитый муж, кажется, только и ждал скандала.

Более того — провоцировал.

— Послушай, Феденька, — произнесла Клавдия успокаивающим тоном, — денек у нас сегодня, я вижу, тяжелый выдался. У меня куча проблем… у тебя вот тоже. Давай будем поддерживать друг друга, а не…

Она не успела договорить.

— Потьтерсивать! Ф сем это, инсересно, потьтерсивать? — взъерепенился Федор Иванович. — Ну-ка, расскаси мне луссе, кого ты на меня натрафила!

— С ума сошел, — всплеснула руками Клавдия.

— Ха-ха! — пророкотал муж. — Я фсе снаю, нецего тут притурифаться. Они мне фсе скасали, понятно?

Клавдия не верила собственным ушам.

— Кто — они?

— Друски твои, вот кто! Это они меня так оттелали, сволоси!

— Мои дружки? Какие дружки?

— Ну ус это тепе луссе снать, какие друски, — в голосе Федора Ивановича смешались обида и гнев. Надувшись как большой ребенок, он отвернулся от жены и уставился в противоположную стену. Дожидался расспросов и готов был сначала потрепать нервы, а потом уж все выложить. — Сто делаесся на пелом сфете, а? Фсякое слыхал, — но стобы сена на сфоефо муса бантитоф натрафливала? Нет, о таком не слыхифал!

Клавдия с трудом разбирала беззубую речь супруга. Но то, что он донельзя возмущен тем, что «жена на живого мужа бандитов натравливала», — это она поняла.

Она опустилась на кровать рядом с клокочущим от негодования Федором Ивановичем, и лицо ее обрело строгое, почти неприязненное выражение.