Пудинг, как было заведено, продолжала питаться за одним столом с хозяином и спать у его изголовья.

Дни Ганиева текли серо и размеренно, и, казалось, ничто уже не могло изменить сложившийся уклад. Но вот однажды…

…Пудинг внезапно оторвала мордочку от блюдца с пловом и прислушалась, а затем с яростным и громким лаем бросилась в прихожую.

«Кого еще принесло, слюшай», — сам себе сказал Ганиев и пошел отворять.

Звонок раздался в тот самый момент, когда хозяин стал открывать замок.

— Какой гость! — удивился он. — Вовремя пришел. Плов будем кюшать.

— Спасибо, с удовольствием, — ответил Игорь Порогин. (Это был он.)

Вторник. 10.44–12.50

В дальнем конце студии, на ступенчатом подиуме, разместился оркестр. Живая музыка грохотала так громко, что у Дежкиной засвербело в ушах.

«Бедный мальчик, — подумала она о ведущем. — Как он еще голос не сорвал? Это какую ж надо иметь глотку, чтобы перекричать целый оркестр!»

Чувство близкой опасности не отступало, и Клавдия решила задержаться в студии, полагая, что в толпе зевак (а их, пожалуй, было побольше, чем зрителей) ее будет трудно обнаружить. Но через несколько мгновений съемка закончилась, и зрители потянулись к выходу.

До сего момента Дежкина наивно полагала, что все передачи идут по телевизору вживую, в прямом эфире, и была слегка удивлена, когда после небольшого перерыва началась еще одна съемка этой игры. Зрители, отдохнув немного, вернулись на свои прежние места. Позже она узнала, что эту игру записывают на пленку по четыре раза в день в течение целого месяца.

«Ерундистика какая-то… — недоумевала Клавдия. — Зачем снимать сразу несколько передач, а потом по одной показывать раз в неделю? Не лучше ли делать нормально, по-человечески — снимать раз в неделю и показывать раз в неделю? Вечно эти телевизионщики чего-нибудь понапридумают…»

И все-таки где-то в глубине души она еще надеялась на то, что «джинсовый» действительно работал вместе с Подколзиным, что Михаила на самом деле вызвало начальство, что он жив и невредим, что «смертельная опасность» — лишь плод ее возбужденной фантазии. (Но в связи с последними, очень странными событиями Дежкину вполне можно было понять и оправдать ее страхи.)

В это время в стане творческой группы (она расположилась на стульях рядом с трибуной) нарастал скандальчик. Дежкина краем уха уловила самый конец гневного монолога рыжей тетеньки (наверное, режиссера или администратора), которая возмущенно потрясала в воздухе длинными пальцами, безмерно украшенными кольцами из драгметаллов:

— Куда он мог запропаститься? Вы в баре искали?

— Искали… — в один голос отвечали провинившиеся ассистенты.

— И что теперь? Отменять съемку? Ищите нового игрока, бездельники! Чтобы через десять минут он был в гриме на площадке!

Стулья разом опустели — ассистенты кинулись исполнять приказ рыжей тетеньки. Клавдия была неподалеку от них, и поэтому к ней обратились они с мольбой о помощи.

— Но я никогда прежде не стояла перед камерой… — застеснялась Дежкина. — Это же так страшно… И вообще, я не знаю, как себя вести.

Ее наперебой начали уговаривать, приманивая большим денежным выигрышем в случае победы в финале игры. Клавдия отнекивалась, но в конце концов согласилась.

Гримерша, толстая, но очень подвижная женщина, не замолкала ни на секунду. За то недолгое время, пока Дежкина сидела в кресле и с нескрываемым интересом наблюдала в зеркале, как ее лицо покрывается ровным слоем бронзового загара, Лола (так звали гримершу) успела поведать ей о последних кадровых перестановках в цехе, о том, что кремы, пудры, помады и щеточки ей приходится покупать самой на кровные денежки, а зарплату не выплачивают уже третий месяц, что у других гримеров руки из задницы растут, а они о себе о-го-го какого мнения, что в продуктовой лавке еще час назад давали дешевые куриные яйца, и конечно же не забыла рассказать «коронную» историю из собственной практики.