Изменить размер шрифта - +
Голограмма явно насмерть приклеена к стене, и отделить ее будет невозможно, а оставить здесь нельзя — весьма сомнительно, что мое начальство позволит иметь на стене рабочего помещения изображение абсолютно голой девицы. Могут неправильно понять. Или наоборот — правильно? Все, ухожу. Больше тут делать нечего, а мне еще нужно позаботиться и о себе. В конце концов, удалось найти себе неплохую квартиру в относительно новом безликом доме и даже на близкой улице. Что я делал потом, плохо помню — какой-то отрезок времени совсем выпал из моей памяти, но однажды я отправился проверять, что делается для ремонта арендованного помещения, и делается ли хоть что-нибудь. Тихое, солнечное утро и абсолютное безветрие, даже листья на деревьях не колышутся. Без труда нашел нужную улицу, но в первый момент ничего не понял. Может все-таки другая улица? Несколько строительных машин не вполне ясного назначения перегораживают подходы к тому дому, только самого дома что-то не видно. Вместо него виднеется отвратительная куча мусора и всяких обломков. Да нет, место то же самое. Рядом, словно насмехаясь надо мной, высится давешняя одноподъездная башня. По-моему ее уже стали заселять. Ну, это уже полное хамство! Снести дом, а нас, арендаторов, даже не предупредить об этом! А может мое начальство обо всем прекрасно знало, но, как у нас часто бывает, «не нашло времени» мне сообщить? Тогда это тоже, конечно, безобразие, но только несколько иного плана. Пока меня посещали такие невеселые мысли, послышался глухой, но невероятно мощный и какой-то всеобъемлющий шум. Звук быстро перешел в раскатистый и равномерный гул, который, постепенно нарастая, исходил отовсюду и, похоже, не имел конкретного источника. Земля стала заметно дрожать. Небо почему-то потемнело, и солнце спряталось в плотных и темных, непонятно откуда взявшихся тучах, хотя ветра по-прежнему не было. Улица вдруг стала необыкновенно многолюдной. Мимо пробегают в разных направлениях наспех и кое-как одетые люди, с бессмысленными и перекошенными от страха лицами. Земля уже не дрожит, а ходит ходуном, так, что становится затруднительно не только ходить, да и просто держаться на ногах. Начинают с шумом и треском рушиться и оседать здания, поднимая облака пыли. Над обломками быстро занялись пожары, и к пылевым облакам добавился едкий черный дым. С диким воем летят куда-то пожарные и спасательные машины, сбивая и давя обезумевших прохожих. Активность катастрофы нарастает. Земля горбится и вздувается, рвется, образуя глубокие трещины и провалы. Асфальт на улицах крошится и разламывается в куски….

Алекс снова устроил небольшую паузу. Непонятно откуда взявшаяся сонная осенняя муха вяло жужжа билась о стекло. «Поймать бы надо», — подумал Алекс, и продолжил свой рассказ:

— …Бетонные плиты, подстилающие асфальт, приходят в движение — то раздвигаясь, то наползая друг на друга, как чешуя какого-то гигантского рептильного животного. В трещины и проломы сползают автомобили, со страшными криками падают и исчезают люди. Закрываясь, трещины сминают и давят попавших в них технику и людей. Я всеми силами стараюсь отбежать от жутких провалов, но куда бежать, неясно. Вдруг я отчетливо слышу свое имя. Причем знаю точно, — зовут именно меня, а не какого-нибудь моего тезку. Голос слабеет, но еще хорошо слышен. Наконец я вижу. Между сомкнувшимися дорожными плитами зажат человек. Закрывшаяся трещина намертво защемила того, кто меня зовет. Я подхожу ближе и опускаюсь на колени. Это мой старый приятель, еще со времен учебы. Почему-то я не помню, как его зовут. Все, что ниже пояса у него зажато в трещине, и, похоже, раздавлено. Он явно уходит. Уже совсем тихо снова повторяет мое имя, протягивает руку с каким-то предметом и хочет добавить что-то еще, но нет, все кончено. Рука падает, глаза как-то сразу тускнеют, а из уголка рта вытекает полоска темной жидкости. Странно, но такая сильная сцена не особенно меня задевает.

Быстрый переход