— Бла-а-ага-а! Да-а-ай бла-а-ага-а!! Оте-е-е-ец!!! — с новой силой зарыдали люди, густо облепив перила крыльца. Чаша взметнулась ввысь и обрушила на сгрудившихся калек кровавый водопад. В том, что алая жидкость была именно кровью, Тамара не сомневалась ни секунды. Те из калеченных и недужных, кого окропило хотя бы каплей, торжествующе завопили, остальные с негодующим ревом рванулись со всех сторон к крыльцу. Возникла давка, над площадью повис уже не крик, а стон. Человек с пустой чашей скрылся, двери вновь закрылись. Теперь перед домом-башней ворочалось лишь безобразное и жуткое в своей безжалостной обреченности окровавленное чудовище толпы. Пока конь объезжал площадь, калеки немного успокоились, отхлынули от крыльца, и Тамара увидела на земле сплошной ковер из затоптанных и раздавленных заживо.

— Дурни, — кратко прокомментировал увиденное Мыря. — Личени, одно слово.

— Я тоже личениха! — со слезами на глазах повернулась к незнатю Тамара.

— И ты дура, — спокойно сказал домовой. — Была б умной, не глядела бы. Нас другое заботить должно — вишь, впереди?

Впереди была пристань, или, как говорили местные, коновязь. Путеводная плешь тут расширялась «из горлышка в бутылку», и по сторонам стояли в несколько рядов низкие длинные склады, вокруг которых суетился работный люд. На плеши Тамара заметила груду вырванных с корнем деревьев; в небе одиноко висел тусклый пузырь, подобный тому, что вез их коня все эти дни.

Поравнявшись с древесной кучей, «Гиблец» остановился — и вдруг палуба ухнула вниз, борта расселись, из трюма горой вывалились мешки, стая зубачей с писком прыснула в разные стороны, исчезая под складами. Тамара увидела, как оголенные корни деревьев, слагавших борта «Гиблеца», зашевелились, впиваясь в землю, точно черви.

— Вот, оказывается, как. Кормиться будет наша повозка. Ты очки спрячь получше — на всякий случай, — еле удержав равновесие, пробормотал Мыря. Он подал Тамаре руку, помогая подняться. Девушка бросилась к раненому, но тот перенес превращение коня в буреломный завал без последствий, все еще пребывая в беспамятстве.

А от высокого трехшатрового терема к ним уже двигался отряд дружинников в начищенных панцирях, сопровождавших тщедушного человечка, обряженного как напоказ — в шитый золотом халат, красные мягкие сапожки и высокую шапку с перьями. Это и был городской старшина Гнатило Зварсын. Мыря с самого начала повел себя с местными весьма удачно, хотя Тамаре показалось, что домовой особенно и не задумывался над своим поведением — просто с ходу начал орать и гневаться, словно все вокруг были виноваты.

Началось все с невинного в общем-то вопроса, последовавшего от Гнатилы следом за пышным приветствием:

— Не будет ли угодно господину незнатю поведать нам, откуда он и по какой надобности держит путь через земли княжества?

Тут Мыря и показал себя. Налившись кровью, он сдвинул брови и закричал, потрясая кулаками:

— Допрос мне учинять?! Дерьмоед! В землю вобью, в Ныеву падь!

Старшина, дружинники и собравшиеся вокруг жители — «Гиблеца» от ворот сопровождала изрядная толпа — немедленно рухнули на колени, склонив головы. Мыря довольно крякнул и начал спускаться, даже не оглянувшись на Тамару.

Так и пошло — незнать всюду шел первым, обращались все только к нему одному, кланялись ему же, а Тамаре досталась невзрачная роль «воспитанницы». И это было еще хорошо! Поначалу ее приняли за служанку, а жалкие попытки назваться «секретарем» едва не погубили все дело.

— Ученые слова знаешь?! — подозрительно нахмурился дружинный голова Зубан Брекатило.