|
Он — изящного, почти игрушечного «Смит-Вессона». Два мира, две системы.
— Я пойду по парадной лестнице, — прошептал я. — Вы — по черной. Встречаемся в коридоре второго этажа.
Затем мы начали обходить дом. Двигались медленно, крадучись, прижимаясь к стенам, как я делал это сотни раз в фанзах хунхузов. Я ожидал чего угодно — воров, беглых, нищих, устроивших здесь притон. Вдруг скрипнула половица над головой. Я рывком распахнул дверь в одну из комнат. Пусто. Только горы мусора и старого тряпья.
И вдруг в конце длинного, темного коридора второго этажа я услышал детский плач. Тихий, испуганный.
Я распахнул последнюю дверь. Комната была завалена каким-то хламом. И посреди этого хлама, сбившись в кучу, как стайка перепуганных воробьев, сидели пятеро грязных, оборванные, исхудавших ребятишек. Старшему — лет десять, младшей — едва ли исполнилось четыре. Увидев меня, они замерли, глядя на меня огромными, полными животного ужаса глазами. Это не были призраки. Это были беспризорники — истинные хозяева этого мертвого дома.
Мы стояли в тишине, нарушаемой лишь испуганным всхлипыванием самой маленькой девочки.
— Идемте, — сказал я тихо. — Здесь холодно.
Мы спустились обратно, в большую залу, и я тут же, не спрашивая разрешения, разжег огонь в огромном, заваленном мусором камине. Через полчаса дети, согревшиеся и впервые за долгое время поевшие досыта — я послал извозчика за хлебом и молоком в ближайшую булочную, — уже не казались такими дикими. Они рассказали свою простую и страшную историю. Родители умерли от холеры, родственники выгнали. Жили на улице, пока не нашли этот пустой, заброшенный дом.
Я повернулся к графине.
— Я согласен на сделку, — сказал я. — Назначайте время у стряпчего. Дом я забираю.
Мы вернулись в гостиницу, оставив детей под присмотром одного из моих людей, которому я велел накупить им еды и теплой одежды.
— Зачем тебе эта развалина, Влад? — спросила Ольга, когда мы остались одни. — Если ты хочешь сделать мне подарок, мы можем купить…
— Это не тебе подарок, — я прервал ее. — И не мне.
Она удивленно посмотрела на меня.
— Оля, я видел ад. Я знаю, что такое голод и холод. И я знаю, как легко ребенок, потерявший все, превращается в волчонка, а потом — во взрослого волка. Я видел своего сына… Ваню… в таком же положении. Его спасли. А этих — нет.
Я взял ее руки в свои.
— Я хочу устроить в этом доме приют. Настоящий. Не казенную богадельню, где детей учат лишь просить милостыню. А школу. Мастерские. Чтобы они выходили оттуда не побирушками, а мастерами своего дела, с куском хлеба в руках.
Она слушала, и ее глаза становились все больше и теплее.
— Это… это благородно, Влад!
— Это не благородство, — покачал я головой. — Это — выгодно. Для всех.
И тут она, моя тихая, скромная Ольга, вдруг посмотрела на меня с неожиданной, страстной убежденностью.
— Милый, пойми! — заговорила она горячо. — Этим детям нужна не только крыша над головой и миска супа! Это сделает их вечными просителями! Им нужно достоинство.
Я с удивлением слушал ее.
— Я недавно читала один роман… — она немного зарделась. — «Что делать?». Там героиня, Вера Павловна, устроила швейную мастерскую для бедных девушек. И главным ее правилом было самоуправление! У них был свой устав, свои выборные старосты, свой маленький суд! Они не были работницами, они были хозяйками! Пусть и в нашем приюте будет так же! Пусть они учатся не только ремеслам, но и ответственности! Чтобы они чувствовали, что это — их дом.
Я смотрел на нее, на ее горящие, вдохновенные глаза, и понимал, что люблю ее еще сильнее. |