– Город знаете? – тихо спросил «Дима», когда, выгрузившись из «сааба», они свернули в подворотню проходного двора.

– Сориентируюсь, – Генриху не нравилось излишнее любопытство «корнета».

«Или все-таки прапорщик?»

– Ну, тогда идите к Польскому саду и через него в Тарасов проезд… – «Дима» остановился и протянул Генриху ключ со сложно вырезанной бородкой. – Дом сто шестнадцать Аз. Второй этаж, дверь обита черным дерматином. Остальное, как договаривались. Отдыхайте, присматривайтесь. С вами свяжутся. – И, не поклонившись, пошел обратно к Измайловскому проспекту.

«Еще и хам, – решил Генрих, шагая через анфиладу проходных дворов в противоположную сторону. – Но оно и к лучшему. Он просто не знает, кто я такой и зачем прибыл в Петроград».

Через десять минут он стоял перед дверью, и вправду обитой черным потрескавшимся дерматином. Подъезд и лестница, и «вообще» несли следы былой роскоши: поотбитый кое-где мрамор, дубовые – с облезшим тут и там лаком – перила, потемневшая лепнина бордюров.

«Н-да, не отель «Риц»… – Генрих отпер дверь и вошел в квартиру, – но и не трущобы».

Темноватый коридор, широко открытая двустворчатая дверь в гостиную, откуда просачивался слабый серовато-грязный дневной свет, спальня, кабинет, кухня, туалет и ванная комната. Солидная обстановка – в гостиной и кабинете из красного дерева, в спальне из карельской березы, – бухарские ковры, бронза, голландский кафель, метлахская плитка, дубовый паркет…

«Недурственно», – в холодильнике нашлась еда, немного, но на первый случай хватит. В высоком резном буфете – несколько случайным образом подобранных бутылок и ключ от сейфа, скрытого, как и следовало ожидать, за морским пейзажем в стиле адмирала Айвазовского.

«Ну, не Айвазовский же, в самом деле?»

Скорее всего, просто мастеровитый художник-маринист, но Генриха, в первую очередь, интересовало содержимое сейфа. «Прапорщик» сказал «как договаривались», однако две недели назад в Каире этот пункт в подробностях не обговаривался. Генрих лишь бросил «горсть вшей» и теперь любопытствовал, насколько «чесалось» у тех, кто пригласил его в Петроград. Проверка на вшивость, так сказать. Мелкая, как пакость, придуманная блондинкой, но именно такие мелочи, как показывает опыт, решают в отношениях многое, если не все.

За толстой, но не слишком надежной стальной дверцей лежали девятимиллиметровый «вальтер Эйч Пи» и тяжелый «стечкин», запасные магазины, портупеи, конверт с десятью ассигнациями государственного казначейства номиналом в тысячу рублей каждая и еще один конверт побольше – с паспортом, шоферским удостоверением, двумя раздельными разрешениями на ношение оружия, щедро выписанными на «подателя сего», и десятью сотенными купюрами.

«Что ж, слушать они умеют, посмотрим теперь, как они разговаривают на своем поле».

Проголодаться Генрих, завтракавший еще в поезде, не успел, пить было рано, и особливых дел, намеченных к немедленному исполнению, пока не предвиделось. Он поменял паспорт, наполнил походную фляжку многообещающе пахнущим шустовским коньяком и, подавив острое желание взять из сейфа один из пистолетов, вышел на улицу.

Как ни странно, снег перестал, не было и дождя. Правда, заметно похолодало, но демисезонное пальто, приобретенное в Берлине, грело не хуже шинели, хотя и не лучше.