Время — далеко за полночь. Все честные люди сладко спят в своих постелях. Стоит жуткая тишина, отчего кладбище становится еще жутче. Лишь изредка где-то за каменными плитами ухает филин. Деревья, освещенные луной, бросают на землю причудливые, фантастические рисунки, в которых напряженный взгляд угадывает то фигуру семиголового дракона, то другого какого-нибудь сказочного чудовища. А вон… и настоящие: сидит дюжина мертвецов под огромным деревом, о чем-то совещаются. Все обернуты в саваны, иные беспрестанно кивают головой, другие хлопают в ладоши, высоко подняв руки. А один, длинный-предлинный, вышел в круг и пустился в пляс…

Ужас кипятком обдал меня. Сердце сорвалось и покатилось куда-то вниз. Я крепко зажмурился и кошкой вскарабкался на спину Адыла-баттала.

— Товба! — остановился тот, удивленный. — Послушай, Суфи, что-то я вдруг стал вдвое тяжелее, с чего бы это, а?

— Мысли на вас давят, мой благодетель, мысли давят! — философски пояснил Могильщик. — Со мной тоже частенько такое случается.

Мы остановились под тем самым деревом, под которым плясали мертвецы. Открыв глаза, ничего страшного я не обнаружил. Просто меня, оказывается, напугали тени от ветвей, колышущихся под ветром. А звуки аплодисментов создавали несколько сухих веток, ударявшихся друг о друга.

Стоим, оглядываемся. Тишина. Тысячи, десятки тысяч погребенных на этом кладбище тоже покоются на своих местах тихо и смирно. Беспокойны только живые, а они спят вечным сном. Все заботы у них остались позади, все забыто: недостроенный дом, недополученный долг, забыт даже маленький сын, считающий, что отец уехал в длительную командировку, и при малейшем стуке выбегающий к калитке…

Полная луна заливает все кругом мягким, как шелк, белым, как молоко, светом. Сова то и дело издает глухой печальный крик. И опять глухая тишина. Не спим только мы трое. У каждого своя цель, сбои заботы…

Где-то в дальнем конце кладбища вспыхнул и погас свет. Адыл-хитрец тотчас зажег спичку и трижды поднял над головой.

— Могильщик, ты на всякий случай будь начеку, — прошептал он.

— Не беспокойтесь, благодетель.

Мы вдвоем с Аббасовым направились к склепу шейха Адыла. Шагая впереди, баттал вынул пистолет, передернув затвор, положил обратно в карман. «Когда, интересно, он снова обзавелся оружием? — удивился я. — Ведь убежал-то совсем недавно?!»

Остановились возле склепа, небольшого куполообразного строения. Из-за стены неслышно вынырнул Шакир-«юрист». Адыл-хитрец шагнул в низенькую дверцу склепа, за ним — законник и я.

Аббасов зажег свечку — склеп осветился мигающим нервным светом. В углу возвышалась какая-то небольшая кучка, прикрытая истлевшим куском ткани. «Это, наверное, и есть кости бедняги шейха Адыла, а тряпка — бывший саван», — подумалось мне. Здесь, по-видимому, такие свидания происходили и раньше: на полу валялись окурки от папирос «Беломорканал», пустые водочные бутылки. Шакир был смертельно бледен и заметно дрожал — кажется, перетрусил не меньше моего.

— Ах, Адылджан, как я рад, что опять удалось свидеться нам живыми-здоровыми, — проговорил он наконец. Хотел улыбнуться приветливо, но вместо улыбки получился какой-то неживой оскал.

— За это я должен благодарить вас, — тоже оскалился Адыл-негодяй. И так они оба, оскаленные, словно волки, некоторое время смотрели друг на друга.

— Ах, Адылджан! — воскликнул опять законник.

— Ах, Шакирджан! — в тон ему ответил Аббасов.

Из их дальнейшего разговора я установил, что Адыл-баттал еще несколько лет назад в кругу своих приближенных сказал следующее: «Если я когда-нибудь ненароком окажусь в тюрьме и кто-то из вас поможет мне бежать или вызволит любым путем, — тот получит целый килограмм старинного бухарского золота».