|
Марчелло пошел вперед по аллее, ведущей в глубь сада, где в беседке, как он знал, стояли стол и два металлических стула. Идя впереди агента, он в который уже раз обратил внимание на запущенный, одичавший сад. Чистая белая гравиевая дорожка, по которой ребенком он бегал, развлекаясь, взад и вперед, давным-давно исчезла, ее не то рассыпали, не то закопали. Направление аллеи, заросшей сорняками, можно было угадать по остаткам двух маленьких миртовых изгородей, неровных и прерывистых, но еще узнаваемых. По обеим сторонам аллеи клумбы тоже заросли пышными сорняками. На смену розам и другим цветам пришли колючие кустарники и ежевика, которые тесно переплелись между собой. То здесь, то там под деревьями виднелись груды мусора, рваные картонные коробки, разбитые бутылки и прочие разнородные предметы, обычно скапливающиеся на чердаке. Марчелло с отвращением отвел глаза и вновь спросил себя с печальным удивлением: "Почему же они не приведут сад в порядок? Нужно сделать так немного… почему?" Чуть дальше аллея проходила между стеной виллы и оградой, той самой, увитой плющом, через которую ребенком он общался со своим другом Роберто. Марчелло прошел под навес, сел в металлическое креслице и предложил агенту тоже присесть. Но тот почтительно остался стоять.
Синьор доктор, — поспешно сказал он, — дело небольшое… мне поручено передать вам от имени полковника, что по пути в Париж вы должны остановиться в С., - агент назвал город неподалеку от границы, — и найти там синьора Габрио, в доме номер три по улице Глициний. "Изменение в программе", — подумал Марчелло. Он знал, что в секретной службе любили нарочно менять распоряжения в последний момент с тем, чтобы распределить ответственность и запутать следы. Он не удержался и спросил: — А что там, на улице Глициний? Частная квартира? Не совсем так, синьор доктор, — ответил агент, расплывшись в широкой смущенной и вместе с тем на что-то намекающей улыбке, — там дом терпимости. Содержательницу зовут Энрикетта Пароди, но вы спросите синьора Габрио. Дом, как и все подобные заведения, открыт до полуночи… однако, доктор, было бы лучше, если бы вы пошли туда рано утром, когда там никого нет… я там тоже буду. — Агент помолчал, потом, не зная, как объяснить отсутствие какого- либо выражения на лице Марчелло, неловко добавил: — Это для большей безопасности, доктор. Марчелло, не говоря ни слова, поднял на агента глаза и какое-то время разглядывал его; теперь следовало отослать его, но Марчелло, непонятно почему, возможно из-за честного, приветливого выражения широкого квадратного лица, захотелось сказать агенту несколько неофициальных слов, выразив ему тем самым свою симпатию. В конце концов он спросил: — Давно вы на службе, Орландо? — С тысяча девятьсот двадцать пятого года, доктор. — Все время в Италии? Скорее наоборот, доктор, — со вздохом ответил агент, явно желая пооткровенничать. — Эх, доктор, если б рассказать вам, какой была моя жизнь и что мне пришлось пережить… Все время в разъездах: Турция, Франция, Германия, Кения, Тунис… никогда не сидел на месте. — Он помолчал, пристально глядя на Марчелло, потом напыщенно и высокопарно и вместе с тем искренне прибавил: — Все ради семьи и отечества, синьор доктор. Марчелло снова взглянул на агента, который стоял выпрямившись, со шляпой в руках, почти по стойке "смирно", и, жестом отпуская его, сказал: Ладно, все в порядке, Орландо. Передайте полковнику, что я остановлюсь в С., как он того хочет. — Хорошо, синьор доктор. Агент попрощался и удалился. Оставшись один, Марчелло уставился перед собой в пустоту. В беседке было жарко, горячее солнце, проникая сквозь листья и ветви дикого винограда, усеяло его лицо пятнами ослепительного света. |
