Конан, увлеченный своим делом, не заметил его, но вдруг девушка взвизгнула, вырвалась из его объятий и, оправляя одежду, исчезла в каюте Гирдеро. Киммериец, разъяренный, вскочил на ноги.

    – Ты… ты… Шакалья моча, пес, отродье пса!

    – Женщина Гирдеро была с тобой, – равнодушно отметил голем.

    – Была, – рыкнул Конан. – Ну и что?

    – Если кто-нибудь из зингарцев заметит и донесет Гирдеро…

    – Вот тогда и возьмемся за топоры, серое чучело!

    Мысль насчет топоров запала, видимо, в голову Идрайна, и в ближайшие дни он все чаще приставал с этой идеей к своему господину. Вот и сегодня:

    – Отчего ты не хочешь порубить команду, господин? Самое время… Перебьем всех, а первым – этого Гирдеро… Не нравится мне он. Что-то замышляет…

    «Замышляет, точно», – подумал Конан. Он не раз уже ловил косые взгляды зингарца, а как-то ночью Зийна поведала ему, что Гирдеро притащил из корабельной кладовки две пары кандалов с цепями толщиной в три пальца. Вероятно, затем, чтоб были под рукой, когда понадобятся… «Не прав ли Идрайн, предлагая перерезать экипаж „Морского Грома“?» – мелькнуло у киммерийца в голове. Он мысленно взвесил оба плана: принять открытый бой или тайно покинуть корабль на одной из лодок, прихватив с собой Зийну, а взамен оставив Гирдеро серокожего голема. Первое представлялось ему более славным, второе – более разумным.

    Будучи человеком быстрых решений, Конан думал недолго и выбрал второй вариант. Не потому, что его беспокоила схватка с командой «Морского Грома», но скорее из-за Идрайна. Ему хотелось распрощаться с этим настырным спутником, и побыстрее! Что же касается схваток и драк, то он полагал, что в пиктских чащобах и ванахеймской тундре, да и в самом замке Небсехта их будет предостаточно.

    Сунув руку в сапог, Конан погладил рукоять кинжала и ухмыльнулся, представив, как лезвие пронзает грудь колдуна. Ядовитая Нергалья кровь! За то, что маг сотворил с «Тигрицей», он вырвет ему печень! А затем…

    Внезапно Конан понял, что Идрайн толкует все про то же – как бы перебить команду и завладеть кораблем. «Перебьешь, серая шкура, – подумал киммериец, – перебьешь, когда меня не будет на борту». Он поднялся, в раздражении пнул ногой лодку и властным жестом прервал Идрайна.

    – Устал я от тебя, нечисть. Иди-ка вниз и спи. Или думай о том, что станешь делать, превратившись в человека.

    Скрипнула дверь каюты, и на палубе появился Гирдеро – как всегда, в панцире и шлеме с перьями, в высоких сапогах и роскошных бархатных штанах. Любовь к пышному убранству была национальной чертой зингарцев, отчасти компенсировавшей их мрачность, так несвойственную жителям юга. Зингарцы, особенно благородной крови, не походили на веселых аргосцев с их трескучей быстрой речью и на говорливых шемитов, удачливых купцов и искусных ремесленников. Отличались они и от обитателей Стигии, чья угрюмость объяснялась темным культом Сета, Змея Вечной Ночи, а также отягощенностью колдовскими знаниями. Что касается зингарцев, то они были людьми горделивыми, часто – коварными и себе на уме.

    Гирдеро важно поднялся на кормовую надстройку, оглядел горизонт, перебросился парой фраз с кормчим; потом глаза его отыскали Конана, все еще торчавшего у лодки.