Дверь была расположена в левом конце длинной прямоугольной комнаты, так что приходилось преодолеть всю ее протяженность, чтобы достичь стола красного дерева, приткнувшегося у дальней стены. Никто не мог подкрасться к директрисе незаметно или прочесть что-нибудь у нее через плечо. Все стены были скрыты книжными и картотечными шкафами, причем местами стопки бумаг и книг образовывали второй ряд перед первоначальными нагромождениями. На самых верхних ярусах — или, в самых нелепых случаях, опирающиеся на эти стопки — пробковые доски для объявлений с пришпиленными обрывками бумаги и кое-как нацарапанными графиками и схемами. Возле стола слева Контроль обнаружил коллекцию сушеных эфемеров. По полкам раскиданы пыльные и распадающиеся обломки сосновых шишек. Смутный намек на запах тления, но источник отыскать не удалось.

Напротив входа — еще одна дверь, вклинившаяся в просвет между книжными шкафами, но заваленная новыми грудами папок и картонных коробок. Вдобавок ему сказали, что прямо за ней стена — культурный слой топорной перепланировки. Напротив стола на стене, удаленной футов на двадцать, нечто вроде прогалины в захламлении, чтобы дать место двум рядам изображений в рамках, дешево купленных на распродажах. Слева-снизу по часовой стрелке направо: квадратная гравюра маяка времен 1880-х; черно-белая фотография двух мужчин и девочки в обрамлении двери маяка; длинная, несколько дилетантская акварельная панорама, изображающая многие мили тростника, перемежающиеся лишь несколькими островками темных деревьев; и цветная фотография луча маяка во всем его великолепии. Ни намека на что-либо личное, ни единого фото директрисы вместе с матерью — коренной американкой, ее белым отцом или с кем бы то ни было из тех, кто играл в ее жизни хоть какую-то роль.

Из всех собранных сведений, которые Контролю предстояло перерыть в ближайшие дни, он менее всего жаждал тех, которые может откопать в этом кабинете, теперь ставшем его собственным. Он подумывал даже, что мог бы отложить их напоследок. Все в этом кабинете будто говорило об одичавшей директрисе. Ощущение такое, словно тебя поместили в чей-то чужой расстроенный рассудок. Один из ящиков стола был заперт, а ключ найти Контроль не мог. Но заметил этакую землистость запертого ящика, намекающую, что внутри нечто сгнило уже давным-давно. Каковая загадка даже не затрагивает бедлам, стекающий со стола по краям.

Неизменно угодливо-неугодливый дедушка-шпион раздумчиво говаривал, моя посуду или готовясь к вылазке на рыбалку: «Никогда не проскакивай ни шага. Проскочишь один шаг — и обнаружишь пять новых, подстерегающих тебя впереди».

Поиск средств наблюдения — жучков — потребовал больше времени, чем Контроль думал, и он звякнул в научный отдел, чтобы сообщить, что задержится. В ответ прозвучало этакое утробное бурчание, прежде чем дали отбой, а он даже не догадывался, кто был на том конце. Человек? Дрессированная свинья?

В конце концов, после адских поисков Контроль, к собственному изумлению, нашел в своем кабинете двадцать два жучка. Он сомневался, что многие из них действительно передают информацию, да если даже и передают, еще не факт, что кто-то смотрит или слушает, что они транслируют. Зато факт, что кабинет директрисы собрал целый музей неестественной истории жучков — разных типов из разных эпох, все более миниатюрных, все труднее поддающихся обнаружению. По сравнению с изящными эфирными булавочными головками современной эпохи левиафаны этого племени почти тридцатилетней давности представлялись раздутыми, страдающими отрыжкой металлическими бубонами.

Обнаружение каждого нового жучка вызывало прилив радостно-приподнятого настроения. Жучки наделены неким смыслом в той же мере, в какой лишено его все остальное, связанное с Южным пределом. В ходе своей выучки в качестве всеядного специалиста спецслужб он по меньшей мере шесть раз был на заданиях, связанных с прослушкой людей или мест.