Через год меня перевели и, что интересно, опять в спецназ, но на сей раз, в очень и очень серьезный. Вообще-то, в нем должны были служить только офицеры, но к 1994 году их уже не хватало, кого выгнали, а кто плюнул и ушел сам. Вот и латали дыры солдатиками срочной службы.

— Назови мне, Коваленко, слово на букву «Т», — с ходу в лоб огорошил меня при знакомстве командир группы подполковник Волков, высокий, спокойный мужик, совсем седой в свои тридцать с копейками.

— Танк!

— Еще!

— Тринитротолуол!

— Слишком сложно. Еще!

— Тупица!

— Дошутишься, еще!

— Тихий!

— Тихий, говоришь? Ладно, пусть, будет Тихий.

— Что будет, товарищ подполковник?

— Отвыкай обращаться по званию, здесь тебе не рота почетного караула.

— А как обращаться? — опешил я.

— Меня называй «командир», а с ребятами сам разберешься.

— А при чем тут Тихий, командир? — поинтересовался я.

— Это теперь твой позывной. Мои соболезнования, Тихий.

— По какому поводу?

— Сам скоро поймешь, — и я действительно очень скоро все понял, потому что попал в самый настоящий ад.

Целый месяц нас троих срочников, Витьку Аргунова — позывной Дрозд, Димку Городова — позывной Синий и меня гоняли как распоследних Сидоровых коз, пытаясь как-то вживить в состав группы. Потом я уразумел, что делалось это исключительно ради самих нас: сразу отсеять ненужных и дать шанс уцелеть оставшимся. Через три месяца после зачисления в группу и мне довелось побывать в деле. Не беда, что тогда я был, честно говоря, всем в обузу, зато вернулся на базу живым и не поцарапанным. Хотя и вусмерть перепуганным.

А поначалу все было, мягко говоря, очень и очень хреново. С первого же дня нас буквально придавило и размазало по окружающему пейзажу от непосильных физических и умственных нагрузок. Уставали мы настолько, что однажды втроем так и вырубились в столовой, даже забыв поесть. Думаю, что если бы мне в один прекрасный вечер пришла в голову мысль повеситься и разом покончить со всеми этими муками, то суицид не состоялся бы исключительно потому, что не хватило бы сил, чтобы поднять руки и закрепить брючный ремень на каком-нибудь сучке.

Еще очень страдало самолюбие. Все мы считались не последними бойцами у себя в бригадах. Очень, знаете ли, приятно было наблюдать, как «гестапо» (так мы промеж себя называли, занимавшихся наравне с нами, молодых офицеров из группы) по окончании ежедневной пытки, как ни в чем ни бывало, шли пить пиво, играть в волейбол или с разрешения командира срывались на ночь к бабам.

Через месяц отсеялся Витька, в одно прекрасное утро он просто не смог или не захотел встать по подъему. Еще через две недели прошли контрольные итоговые учения, по результатам которых был отправлен назад в часть Димка Городов, самый мощный и выносливый среди нас троих. Правда, немного тугодум.

А я задержался в группе. Поначалу казалось, что ненадолго, а потом как-то втянулся. Меня даже начали осторожно похваливать.

— Нападай, Тихоня! — весело скомандовал щуплый на вид паренек, Гоша Рыжиков — позывной Шмель. Лейтенант двадцати одного года от роду, самый молодой офицер в группе. Он всегда называл меня так.

Я шагнул вперед и тут же упал. Не совсем удачно заблокировал пинок по ребрам, перекатился, вскочил. Обозначил удар ногой по среднему уровню, а сам попытался пробить «двойку» в голову. Опять, черт, упал. Поднялся, увернулся от удара и, разорвав дистанцию, попытался взять захват. В итоге сам попался на зверский болевой.