Француз взял трубку и в девятый раз попытался дозвониться до Слика Кевина. Телефон издавал звонки до тех пор, пока он не разразился проклятиями и не швырнул трубку на место. В общем-то, нужды в разговоре не было, но он разозлился, как черт. Чтобы успокоиться, он налил в стакан с двумя кубиками льда виски и уселся перед телевизором, где шел какой-то новый фильм. Он принялся обдумывать план убийства Джила Берка.

Чем больше он думал, тем меньше ему это нравилось. Наконец, он стукнул себя по лбу и улыбнулся. Да, правлению это понравится. Он сможет впихнуть Берка прямо в могилу и тот никогда не узнает, как это случилось. Об этом вообще никто не узнает.

Он поговорит с Элен Скенлон. Лучшей приманки, чем эта баба, не выдумать. Она всем, что у нее имеется, обязана компании и жаждет снова окунуться в шоу-бизнес, чтобы предстать перед публикой. А в должное время она тоже исчезнет где-нибудь в пустыне у Лас-Вегаса, об этом придется позаботиться.

Он взял со стола телефон и снова попытался дозвониться до Слика Кевина. После двух минут гудков француз бросил это занятие. Он мог бы звонить целый час и все равно бы ничего не добился. Слик Кевин валялся на полу в пяти футах от стола с телефоном. Он был мертв. Единственная пуля вошла между глаз. В руке он сжимал «автоматик», из которого так и не успел выстрелить.

Движение исходило от непривычного квартала. Оно было непродуманным, потому что смутьяны не приняли во внимание и не учли время и денежные ресурсы, стараясь утвердить только что появившийся арабский клан. Все, что они видели — это свобода действий и радужное будущее. Когда правление вызвало к себе управляющих территорий Сал Рома, мятежники заполнили якобы открывшиеся вакансии тем, что считали чистой, новой, зрелой силой. Они вытолкнули прибыльное дело из рамок законности в свою собственную сферу занятий. Они были жестокими, не ведающими страха юнцами, с удовольствием приканчивающими других. Таких в начале своей карьеры использовал Капоне. Они были новыми галлами, свергающими установленные троны, с которых ими правили столько лет и которые уже вышли из моды. Они жаждали своей доли, своего куска, жаждали побольше и сейчас, сразу же.

Они восстали и смогли держаться, потому что течение, шедшее от них из Майами, с их же помощью и остановилось. Им было наплевать, что Паси Арандо получил свою территорию лишь потому, что его двоюродный брат Стив управлял северо-западным сектором, а его дядя Витале сам был в правлении.

Герман Шапке, мускулистый, широкоплечий юнец, презирающий себя за то, что его рост пять футов семь дюймов, управлял восстанием с помощью девятимиллиметрового «люгера», ненависти к миру и жгучего желания отомстить за обойщика, который давно был мертв.

Ему нравилась кличка Герман-Германец.

К счастью, зимний наплыв публики кончился и народу на улицах было мало. Дядя Витале был вызван в правление. Он позвонил своему сыну Стиву и велел передать Паси, что если тот не наведет порядок, у него будут неприятности. Под неприятностями подразумевалась его смерть. В таких случаях семейные связи были уже не в счет.

Теперь, когда правление узнало, откуда исходит опасность, можно было наметить план действий. Месяц назад лучший друг Германа-Германца отправился в Нью-Йорк. Этот друг был убийцей, который с помощью кубинских эмигрантов убрал свидетеля по делу компании Линдстром. У него была своя коллекция оружия, природные инстинкты охотника и физические данные хамелеона. Он отлично использовал окружающую обстановку, скрываясь в ней.

Его звали Моу Пил.

Когда различные семьи услышали о смерти Слика Кевина, они использовали нужные каналы и все отделения полиции поднялись по тревоге, начав поиски Моу. Пятьдесят тысяч долларов — столько было предложено Герману-Германцу, который, услышав это, лишь рассмеялся и еще крепче взял бразды правления своей майамской операцией.

Бево Кармоди вошел к нему с деньгами в картонной коробке.