Белый, как мел, он повернулся к Корделии.

– Это правда – что он говорит? Тебе известно?

Она скорбно откликнулась:

– Не знаю, Брук.

Мистер Фергюсон поднял руку.

– Вот здесь, в ящике, копия договора.

Брук ринулся к письменному столу, словно желая разломать его, с силой рванул ящик и, внезапно обмякнув, отвернулся.

– Взгляни ты сама.

Он, весь дрожа, опустился в кресло. Корделия перебрала бумаги, нашла нужную, развернула.

– Все правильно, – еле слышно молвила она.

В комнате воцарилось молчание.

– Этот пункт был включен в договор как простая мера предосторожности, – сказал мистер Фергюсон. – Я не предвидел ничего подобного, не предполагал, что меня предаст собственный сын.

Брук молчал.

– Мистер Фергюсон…

Он обернулся и устремил на Корделию напряженный взгляд.

– Прошу вас, – заговорила она, – заново поразмыслить над всем этим – ради нас всех. – "Господи, дай мне силы высказать то, что у меня на душе!" – Вряд ли в ваших интересах – добивать Брука. Узники – не самая приятная компания. Вы всегда были так великодушны. Столько отдавали нам, старались… Он много лет работал вместе с вами в созданной вами фирме. Но он не был счастлив, потому что не годился для этого дела, ему было неинтересно… он не виноват. Вы разочарованы. Но он сделал все, что мог. Почему не дать ему шанс попробовать себя в чем-то другом? А вдруг он еще удивит вас? Если он потерпит неудачу, как вы предполагаете, он вернется и продолжит работать вместе с вами, правда, Брук? Со спокойной душой. Это будет справедливо. Но вдруг ему улыбнется удача? Тогда вы станете им гордиться. Он нашел себе дело по душе. Если бы не это, он так навсегда и остался бы печатником, старался бы изо всех сил. Но подвернулся вот такой случай. Теперь, что бы вы ни делали, он не сможет всего себя отдавать вашему делу, если только не дать ему шанс попытать счастья в том, что он сам для себя избрал. Человека нельзя заставить быть хорошим сыном. Можно испортить ему жизнь, но от этого ни вы, ни я не станем счастливее. У вас все еще есть шанс – быть почитаемым, а не проклинаемым своим сыном.

Мистер Фергюсон отвернулся. Свирепый профиль, властная линия носа. Но он все-таки слушает! Корделия продолжала:

– Если вы согласитесь отпустить Брука, обещаю работать на вас до конца этого года – или пока вы не подыщете толкового управляющего. К тому времени уже можно будет судить, повезло ли Бруку в Лондоне. Если нет, тогда вопрос о моем отъезде отпадает сам собой.

– А Ян?

Корделия замялась. Словно вспышка молнии, ее осенила мысль: он задел больное место – ее, а не Брука!

– Что Ян?

– Предположим, вы не вернетесь. Неужели Ян лишится заслуженного наследства?

– Об этом еще рано говорить. Ян может заняться красильнями, если захочет. У него должна быть свобода выбора.

– Как у Брука?

– Которой у меня никогда не было! – огрызнулся Брук.

– Тебе повезло – иначе ты бы сдох от голода в канаве!

– Это ты так считаешь!

– Брук, прошу тебя! – она только-только ухватилась за тонкую ниточку надежды. – Мистер Фергюсон, помогите нам! Мы страдаем не меньше вас. Это никакой не заговор, иначе мы бы позаботились о том, чтобы повнимательнее изучить условия договора. Помогите нам, помогите Бруку! В том, что он собирается сделать, нет ничего зазорного!

Мистер Фергюсон с усилием перевел дух. Если попытаться его понять, подумала Корделия, задеть за живое, пробудить великодушие, сочувствие, отделить от ржавчины самолюбия…

Он сказал:

– Значит, по-вашему, в дезертирстве нет ничего позорного? Бруку должно быть позволено шагать по трупам для удовлетворения сиюминутного каприза? А моя жизнь, мои планы, многолетний труд – пусть все летит вверх тормашками ради его прихоти? Я пятьдесят лет проработал на благо семьи.