— Как дела?

— Нормально.

— Ну что, поехали, — говорит она вдруг.

— Поехали, — говорю я. Не в моих правилах задавать лишние вопросы.

— Показывай, где твоя машина.

— Только у нее треснута фара, — оправдываюсь я за мелкие недоделки, все-таки сто рублей — не такие малые деньги.

— Брось ты, прекрасная машина.

А уж если кто похвалит мою машину, то он мне — лучший человек на свете.

— Просто шикарная тачка! — и она, подобрав подол, садится на переднее сиденье. И мне вдвойне приятно, что плечи ее оголены и она открывает окно, а жениха рядом нет.

— Пока! — машут ей подружки, и непонятно, то ли они смеются, то ли плачут.

Я нащупываю педаль газа. И кому, как не мне, знать, что где-то за газовыми скоплениями — звезда Венера.

О, зачем я то и дело вспоминаю Венеру, когда все уже позади, и наши встречи, и свадьба? Но стоит мне только снять линзы, как на меня обрушиваются ее глаза, до свадьбы и во время свадьбы, счастливые и несчастные. Глаза, которые она прятала за букетом пионов, что так похожи на бычьи пузыри — где-то красные, а где-то зеленые, с еще не переваренной травой.

— Поедем в деревню, — говорит Карина, — попрощаться с подружками, с мамой.

— В деревню так в деревню.

— Это такой обряд.

— Понимаю.

Не в моих правилах задавать лишние вопросы, я лишь топлю педаль газа, и мне вдвойне приятно, что волосы Карины развеваются на ветру, время от времени набрасываясь на ее глаза, словно голодные до глаз выпи. И что она сидит со мной рядом с оголенными плечами, в то время как я думаю о Венере и о том, какая у меня скоростная машина. И глажу гладкую рукоятку коробки скоростей и думаю о коленке Карины и о Венере, что прячется за газовыми скоплениями, но я все равно доберусь до ее коленок. Надо лишь пырнуть пространство ножом.

А стоит мне только снять линзы, как я вижу огненно-красный «феррари», но это только сон и мечты об автомобильной полигамии. За которыми наваливаются видения о слонах, будто я на слоноферме убил своего сто первого слона. Я доволен, вешаю на гвоздик крюк, снимаю забрызганный кровью кожаный фартук и улыбаюсь.

Мы промчались двести с лишним верст, когда Карина сказала: «Направо», — и вот мы в ее деревне, на проселочной дороге, и Карину потряхивает на кочках, и мне в голову приходит нелепая и грубая мысль — похитить ее с собственной свадьбы. Видно, меня бес попутал да красный «феррари», на котором я чувствую себя джигитом. Да и на «ауди» я тоже чувствую себя джигитом, особенно когда Карина охает и ахает на кочках.

— Держись, держись за ручку, я-то за баранку держусь.

— Как, ах? — выдыхает она.

— Крепче, крепче, а то, чего доброго, вылетишь из машины, что мы жениху скажем?

— Ах!

— А еще толкнешь меня плечом, и я вылечу вместе с тобой в грязь, что о нас люди подумают?

— Ах, вот ты чего боишься!

Но на самом деле я боюсь не выпачкаться в грязи, к этому я уже привык, и даже моя машина. Больше всего я боюсь Каринкиного брата Васю-мстителя. Он такой страшный — рыжий, хромой. И стоит мне снять линзы, как он является ко мне, и тогда я шепчу: «Господи, спаси и сохрани!» — и потею.

Первый раз я увидел его у ворот Каринкиного дома в белой рубахе, холщовых штанах и лаптях. Он побежал к машине, прихрамывая и обгоняя свою толстую матушку Пелагею, которая несла крупный чугунок с кашей.