Дороги, яма на яме. Хижины, как решето. Люди в таком тряпье, что в Торрине его на пугало б не повесили — постыдились. Разве что полы помыть — и то, дыр там было больше, чем ткани.

И самое страшное.

Дети.

С запавшими щеками, ручками — веточками, тощие, рахитичные…и с совершенно старческими глазами, в которых читалась безнадежность. Они ничего хорошего от этой жизни не ждали. И их родители тоже.

И вдоль дорог я видел умирающих, видел повешенных за страшные (кража нескольких грошей или куска хлеба) преступления, видел — и мне становилось страшно. Я сравнивал холопов, толстых, сытых, холеных и их шатающуюся от голода паству и не понимал — солнцем им что ли голову напекло?

Да как же можно — так?!

Что доводит людей до этого скотского состояния?

Да если б мой ребенок с голоду помирал по милости короля, я бы его…

Никогда не забуду ту женщину, которую не смог спасти.

Мы проезжали через городок Раитор — и услышали крики. Спутники хотели меня остановить, но я направил туда коня.

Кричала женщина, которую на виду у всей толпы, на помосте полосовали кнутом. Медленно так, с оттяжечкой…

А народ…

Нет, народа там не было.

Была толпа. Такие же тощие и голодные мрази. И они наблюдали, жрали и плевались, обсуждали, как быстро палач забьет несчастную, скоро ли она потеряет сознание…

Убил бы!

Минута — и моя сила выплеснется, поднимая всех мертвецов в окрестностях. И это будут не чистенькие контролируемые зомби, нет!

Это будут голодные и жадные до крови упыри, вроде тех, что здесь…

Я бы сделал это, адом клянусь, сделал. Но мое плечо сильно, до крови, стиснула рука Анри.

— Смотри, Алекс, — ударил в ухо горячий злой шепот. — Смотри!

— Мрази! — зашипел я. — Твари…

— Нет. Они — люди, но Рудольф сделал из них зверей…

— Ага, а до того они добренькими были…

По моим щекам текло что‑то горячее и мокрое. Брызги крови летели в толпу. Я дернулся, но Анри не отпускал.

— люди становятся зверями, если их опускают до этого уровня. У них нет другой цели. Сделать детенышей, накормить их, поразвлечься… пусть так, пусть жестоко, но им не дают иного! Казни недороги, а кровь пьянит…

— Пусти!

— Смотри, Алекс. Это сделал твой дядя.

— А до него…

— твой дед никогда не допустил бы такого. При нем на площадях помостов не стояло. И если бы твоя мать осталась жива — тоже.

Я стиснул зубы.

— Анри, а мы не можем…

— Нас просто разорвут. Я бы и рад, но…

Я понимал. Толпа не позволит отобрать у нее жертву. Да и спасти мы ее не сможем, я видел это вполне отчетливо. Мы приехали уже в середине казни, вот если бы до начала… а сейчас — пусть лучше сразу умрет, чем гнить заживо.

Тут поможет только сильный маг — целитель, а таких у нас не было.

Я не могу помочь.

Не могу заступиться.

Могу только смотреть на мучения несчастной.

— что она…?

Анри крикнул в толпу.

— Ведьму казнят, — ваша милость, — откликается кто‑то.

Ведьму?

Маму? Марту? С ними бы то же самое…?!

И ярость во мне взрывается жгучим потоком силы. Он выхлестывает наружу — и дотягивается до души женщины на помосте. Я одним рывком обрываю ниточку, связывающую ее с этой жизнью — и душа взлетает в небеса, посылая мне на прощание легкую благодарную улыбку.

Кровь во мне словно кипит и плавится.