Да, когда сюда пришел мой предок, Алетар Раденор, здесь ничего не было. А он стоял, может, там же, где и я, смотрел на море и холмы — и видел этот город. Достроили его уже при внуке Алетара.

Широкие улицы, каменные дома, принадлежащие знатным семьям, парки, кварталы простого народа — камень и только камень.

Простой, белый, без украшений, его добывают не так далеко отсюда. План города был единым, строительство тоже… да, за последнее время он прирос пригородами и деревнями, но испортить это великолепие и начать расстраиваться вширь не рисковал даже дядюшка. Даже ему было понятно — измени хоть малую часть, и очарование умрет.

Именно в этот миг я понял, почему мама хотела защитить Раденор. Просто потому — что это в крови. Эта красота никогда не склонялась перед захватчиками, не знала жадного огня и марающего ее дыма, не была в руках врага… разве можно отдавать ее — без боя?

Никак нельзя.

Мишель не могла быть правительницей, хоть и стала бы великой. Рудольф правителем не был, хоть и стал королем. А кем стану я?

Не знаю. Но и эту красоту уже никому не отдам. Может ведь и у полудемонов быть что‑то чистое в душе? А лучше — в собственности…

Издалека Алетар казался прекрасным. Вблизи же…

Тоскливые лица людей. Разъевшиеся слуги и холопы. Грязные дети. Шмыгающие в кучах мусора крысы…

Анри брезгливо морщился.

— при твоем деде никто не смел свинячить. Мусор вывозили каждый день, для этого даже приказ организовали. Но потом служба была доверена кузену Абигейл.

— Дальше можешь не рассказывать. Ее еще не ликвидировали?

— пока нет, но это ненадолго.

— Посмотрим…

Я был, естественно, в человеческом облике. Добрый такой, симпатичный… сам себе нравлюсь.

Разве не красавец? Волосы светлые, глаза голубые, копия матери. Единственное отличье — у нее язык был не раздвоенный, а я, когда теряю над собой контроль, почему‑то начинаю обратное превращение с него. И голос сразу делается неприятным таким, шипящим… а не наплевать?

Целоваться я тут ни с кем не собираюсь, в рот к себе заглядывать тоже никому не позволю, остальное — неважно. Вот когти… они почему‑то трансформировались вторыми.

Перчатки тут не помогут, остается воспитывать себя каждую минуту. Нельзя мне вспыхивать огнем, нельзя.

Какой самоконтроль у полудемонов?

Честно говоря, не очень. Но я же еще и некромант. А некроманты у которых чувства врасхлест — долго не живут. Для нас душевное спокойствие превыше всего. Вот я и был спокоен.

Могильно спокоен.

А кто меня побеспокоит — будет упокоен. И точка.

Я терпеливый, но злой. Все стерплю, но запомню и обязательно отомщу. По высшей мерке.

У ворот города стояла длиннющая очередь. Двигалась она медленно, так что мы не стали стоять, а тронули коней и двинулись вдоль нее.

Люди…

Усталые, с запавшими щеками, в грязных и не очень штанах и рубахах, с такой безнадежностью в глазах…

— Они не живут, они выживают.

Я взглянул на Анри, но мой воспитатель только улыбнулся, потрепав меня по волосам, заплетенным в косу.

— Алекс, у тебя все на лице написано. А мыслей я пока не читаю. Хотя с вами начнешь…

Я показал Анри язык.

— не ради себя. Но ради них… люди не заслуживают, чтобы их опускали до уровня скотины…

Я кивнул. Наверное…

Хотя какое мне дело до посторонних людей?

Да никакого. Перемри тут вся очередь — мне будет безразлично. Меня волнуют мои близкие — и только. А эти… а кто они мне?

Просто люди, которые загнаны жизнью… разве это правильно? Торринцы не такие, нет.