И вдруг рёв сотен прожжённых ромом глоток нарастающей волной поглотил гром испанских пушек.

– На абордаж!!!

Под устрашающие вопли пираты с обезьяньей ловкостью перепрыгнули на испанские корабли. В один миг смели палашами противоабордажные сети. Закрутилась жуткая карусель: резня, звон сабель, шпаг, выстрелы, крики, стоны раненых. Флибустьеры, эти сорвавшиеся с цепи дьяволы, были неудержимы и не знали себе равных в рукопашной: от искусства владения холодным оружием впрямую зависела продолжительность их жизни. Вместе с отвагой и огромной жаждой наживы оно делало из морских разбойников умелых и бесстрашных бойцов.

Дампир старался не отстать от Уофера и Рингроуза. Взобравшись за ними на испанский корабль по сброшенной вниз верёвочной лестнице, он выстрелил из мушкета в подбегающего испанского офицера и завладел его длинной шпагой. Убивать оказалось не так страшно, как ему это представлялось. О том, что могут убить его, Уильям старался не думать.

Он огляделся. У противоположного борта пираты добивали палашами последних защитников судна. Ноги скользили по красной и липкой от крови палубе. Дампира неожиданно стошнило. Уофер подошёл к другу, протянул деревянную бутылку.

– Сделай глоток, Уильям. Ничего, так всегда бывает вначале, – успокоил он побледневшего товарища.

Только одному испанскому кораблю удалось отбиться. Он бежал под защиту панамских бастионов, открывших ураганный огонь.

Победители отвели захваченные суда подальше от береговых батарей, и тут появился барк капитана Шарпа. Коксон, выслушав наспех выдуманные объяснения «пенителя морей», махнул рукой:

– А, чёрт с тобой. Ты сам себя наказал: доли в добыче тебе теперь не полагается.

Но как потом выяснилось, Шарп ничего не потерял: в трюмах испанских кораблей не было ни золота, ни серебра. Самые горячие головы требовали немедленно штурмовать сам город, но благоразумие взяло верх над безрассудством. Даже Дампир понимал, что мощные бастионы неприступны. А тут ещё поползли слухи, что во время боя адмирал Коксон не проявил должной храбрости, к какой сам же призывал, и упустил испанский корабль. Опасаясь быстрых на расправу товарищей по оружию, Коксон с несколькими десятками верных ему людей спешно покинул эскадру. Адмиралом снова стал Соукинс.

От вновь избранного адмирала ждали решительных действий, которые наконец принесли бы пиратам деньги. Но прежде чем что-либо предпринять, Соукинс хорошо взвесил силы, которыми располагал. Вместо четырёхсот боеспособных человек в начале похода теперь у него оставалось всего двести, если не считать раненых. О штурме Панамы нечего было и думать. Но, вдохновлённый победой, Соукинс попытался получить выкуп с губернатора.

Парламентёры доставили испанским властям ультиматум. Испанский губернатор, уверенный в своей безопасности, отказался вести всякие переговоры, пока ему не предъявят официального документа, удостоверяющего приватирство Соукинса. Адмирал ответил ещё более угрожающим письмом: «Наша компания ещё не вся собралась, а когда соберётся, мы навестим губернатора в Панаме и принесём удостоверения на дулах наших мушкетов, и он их прочтёт при вспышках выстрелов». На это губернатор пообещал повесить наглых пиратов на городских стенах.

Во время «учтивой» переписки прямо в руки флибустьеров приплыл испанский корабль, вёзший в Панаму жалованье за год. Делёж монет произвели по всем правилам, которых карибские джентльмены удачи свято придерживались вот уже несколько десятилетий. Каждый получил долю, соответствующую его рангу. Наиболее значительной она была у капитана, боцмана, старшего канонира, плотника, врача. За ранение, полученное в бою, полагалась премия. Особенно высоко ценилась потеря глаза, руки или ноги. Дампиру досталось около трёхсот пиастров. В жизни своей он не держал сразу столько денег в руках. Невольно подумалось, что рисковать жизнью – это совсем не так глупо, как считают обыватели на родине.