Через несколько минут одна группа приблизилась к ближайшему чародею на расстояние выстрела, и лучники тщательно прицелились. Три стрелы пронзили грудь под темным балахоном, и мне показалось, что мир содрогнулся. Я услышал вопль боли, как будто человек стоял рядом со мной. Потом колдун согнулся пополам и упал. Солдаты торопливо поднялись на вершину, чтобы убедиться в его смерти.

Как было оговорено заранее, мы не стали ждать, пока вторая группа лучников ликвидирует следующего колдуна, и изготовились к атаке.

— Рысью... вперед!

Эскадрон Пантеры 17-го полка Юрейских Улан лавиной устремился из-за гребня холма в долину реки Сулем.

Я услышал крики радости, а затем вой изумления и разочарования, когда хиллмены на другой стороне реки увидели нас. В считанные секунды мы достигли брода и поскакали вперед, расплескивая воду.

— Труби атаку! — крикнул я. Мой трубач поднял длинный рожок и заиграл сигнал, эхом раскатившийся по долине.

При звуках рожка я увидел нечто, чего никогда не забуду: одно из самых благородных зрелищ, какому мне приходилось бывать свидетелем в сражении.

Один из слонов, которого я считал мертвым, должно быть, служивший в регулярной армии, прежде чем состарился и был бесстыдно превращен во вьючное животное, услышал сигнал и, шатаясь, поднялся на ноги. Его хобот гордо поднялся, и он протрубил собственный боевой клич, обращенный к противнику. Потом слон прошел несколько шагов, пытаясь повиноваться давно забытой команде, и упал замертво.

Уланы перестроились на ходу, и теперь я возглавлял острие атакующего клина. Передо мной выросли люди в балахонах. Один из них натягивал лук, и моя пика ударила его в грудь — первого человека, которого я убил в своей жизни, — отшвырнув с дороги. Я развернул лошадь, рывком вытащил пику, вернулся на линию атаки и свалил другого хиллмена. Затем я отбросил пику и обнажил саблю, а весь эскадрон повторил мое движение так, словно мы были единым существом.

Возможно, хиллмены были мерзавцами, но, во всяком случае, смелыми мерзавцами. Я не видел признаков бегства и замешательства в их строю, что обычно происходит при внезапной атаке кавалерии на пехотинцев.

Вместо этого хиллмены удержали строй, а затем контратаковали, пытаясь валить наших лошадей копьями и нанося рубящие удары саблями, когда мы проезжали мимо.

Это была жестокая, кровавая сеча. Орущие люди наседали друг на друга, лошади с вывалившимися кишками падали на землю, и ярость взрывалась огненным шаром. Сабли были слишком хороши для такой работы. Кинжалы впивались в тела врагов, мелькали кулаки, растопыренные пальцы впивались в плоть, словно хищные когти.

Строй хиллменов надвинулся на нас, как будто регулярная армия, соблюдающая боевой порядок, и я предупреждающе вскрикнул.

Затем мир вокруг меня застонал, загудел, и произошло нечто невообразимое. Неподалеку от меня торчало копье, воткнутое в песок. Я увидел, как оно само собой вырвалось из земли, взмыло в воздух, устремилось вперед по широкой дуге и с силой вонзилось в грудь хиллмена. Ужас объял меня, когда я увидел, как другое брошенное оружие — стрелы, мечи, копья и кинжалы — присоединяются к сражению, словно подхваченное невидимыми воинами.

На открытом месте по ту сторону брода я заметил человека, которого считал Провидцем Тенедосом, и услышал громовые раскаты его голоса, посылавшего заклятье.

Хиллмены были готовы выстоять против любого врага — но не против колдовства. Раздались вопли ужаса, и хиллмены начали в панике разбегаться, бросая свое оружие, но безжалостное заклятье продолжало свою работу.