Я вышел навстречу, но остановился вне досягаемости внезапного выпада кинжалом, хотя Волк и его люди выглядели безоружными. Мои лучники приладили стрелы к тетивам.

Волк медленно опустился на колени и протянул стрелу.

— О Провидец! — прохныкал он. — Прости мне мои грехи! Я не знал, с каким могучим волшебником имею дело. Клянусь всеми богами, я больше не осмелюсь оскорблять тебя!

Возьми женщину — клянусь, я обращался с ней ласково и почтительно.

Вот мое золото, — при этих словах его люди открыли шкатулки. — Возьми все, что сочтешь нужным, но сохрани мне жизнь!

— Я дарю тебе жизнь, о Волк, — торжественно произнес я. — И я доволен, что ты внял ниспосланному мною предупреждению. Но эта стрела останется у меня, и если я когда-нибудь услышу о том, что ты пересек нашу границу и грабишь невинных людей, то знай: я выпущу ее, и она поразит тебя, где бы ты ни был!

— Клянусь, клянусь, я буду соблюдать законы! — он помедлил и искоса взглянул на меня. — По крайней мере, в Юрее.

— То, что ты творишь в своих землях, мне безразлично, — ответил я, опасаясь подвергать испытанию свою удачу. Волку никогда не стать овцой.

Я отдал распоряжение, и мои люди повели Тигринью к лошадям. Она казалась чем-то рассерженной и уклонялась от их рук, когда они предлагали помощь. Судя по всему, Волк не солгал: она вовсе не казалась жертвой изнасилования и варварской жестокости.

Я заглянул в шкатулки: там было лишь две дюжины золотых монет, в три раза больше серебра и примерно столько же медяков. Остальную добычу составляли грубые медные украшения, бусы и камушки из цветного стекла.

Я забрал золото и серебро и строго приказал Волку больше не грешить. Кланяясь и униженно благодаря, он отступил в свою цитадель. Больше я никогда не видел его и не слышал о его набегах на Юрей.

Мы поехали в деревню Тигриньи, погоняя волов перед собой. Я был очень доволен: мне удалось не только выполнить поставленную задачу, но и не пролить ни капли крови своих людей. Конечно, кровь — естественная дань богу войны, но чем меньше ее пролито, тем выше ценится искусство командующего. Есть печальная ирония в том, что я всегда старался следовать этому правилу, и, однако, служил под началом одного из самых кровавых лидеров в нашей истории.

В ту ночь мы встали лагерем по нашу сторону границы, рассчитывая прибыть в деревню на следующее утро. Внезапно оттуда, где мы соорудили грубое подобие палатки для девушки, донесся какой-то шум. Через некоторое время ко мне подошел эскадронный проводник Биканер, едва сдерживавший смех. Я спросил его, в чем дело, и он объяснил.

Тигринья была очень рассержена. Она испытала единственное приключение в своей жизни, вырвавшись, по ее словам, «из этой проклятой богами деревни, где я гнила заживо» и попав в объятия романтического мятежника. А потом появились мы и разрушили ее мечты.

— Но она упорная девка, легат. Она предложила одному из наших солдат потешиться ее прелестями, если он возьмет ее с собой в Ренан, и очень заковыристо прокляла его, а затем и меня, когда мы объяснили ей, что это невозможно. Спорим, сэр, что через месяц мы увидим ее в «Гнилом Ряду» вместе с остальными шлюхами?

Такова была правда пограничной жизни.

Мы вернули надутую Тигринью ее отцу, отдали деньги Волка деревенскому старосте, который выглядел необычайно довольным (я подумал, что вдовы убитых вряд ли увидят хотя бы одну монетку), и ускоренным маршем вернулись в расположение полка.