|
Понтифекс не утратил и своего извечного интереса к искусству колдовства – повсюду были его излюбленные инструменты волшебства: метелочки из прутьев ивы‑амматепалалы, при помощи которой гадатель обрызгивал лоб магической водой, просветляющей разум, сверкающие кольца и спирали армиллярной сферы, рохильи – астрологические амулеты из тонких нитей синего золота, обернутых сложным образом вокруг куска нефрита, треугольные каменные сосуды‑вералистии для воскуривания ароматических порошков, сосуды с этими самыми порошками, зельями и ароматическими маслами, протоспатифары и тому подобное. Возможно, подумал Престимион, старик на краю могилы обрел истинные способности к волшебству; хотя, конечно, если бы глубокая вера в оккультные силы могла и впрямь пробудить их, то Конфалюм жил бы вечно.
Понтифекс сам налил вина Престимиону и себе, а потом и Тарадату. Он провел мальчика по нескольким своим комнатам и показал ему множество диковинных вещей. Он начал приятную легкую беседу об их поездке вниз по Глэйдж, о планах строительства в Замке, о леди Вараиль… Все это было очаровательно и ни в коей мере не соответствовало той обстановке визита, которую Престимион представлял себе по пути в Лабиринт. Тарадат больше не боялся. Теперь он, кажется, воспринимал понтифекса как доброго старого дедушку. – А все эти люди… Они тоже были понтифексами? – спросил он, указывая на длинный ряд живописных медальонов под потолком комнаты. – Ну конечно, – с готовностью ответил Конфалюм. – Это Пранкипин; вы наверняка помните его, Престимион, не так ли? Гобриас, правивший до него, Авинас, Келимифон, Аминтилир, – он знал имена и время правления всех, кто был изображен на портретах, – Дизимаул, Канаба, Сиррут, Вильдивар… Слушая Конфалюма, перечислявшего имена своих предшественников за несколько тысяч лет, Престимион со все большей силой ощущал грандиозную необъятность истории. Он представил ее себе в виде огромной, круто взмывающей вверх арки, дальний конец которой скрывается в тумане легенды, а ближний прикреплен к настоящему якорем, роль которого выполняет не кто иной, как он сам. Большинство этих людей были для Престимиона всего лишь полузнакомыми именами. Деяния понтифексов Канабы, Сиррута и Вильдивара были известны одним лишь историкам. Более близкие к современности Гобриас, Авинас и Келимифон… Да, он что‑то знал о них, но, с какой стороны ни взгляни, они были посредственными властителями. В значительной степени благодаря лишенному вдохновения правлению таких людей, как Гобриас и Авинас, для мира наступили нынешние тяжелые времена. Но не только эта мысль пришла в голову Престимиону, пока он рассматривал длинный ряд лиц, окаймлявший просторную комнату: он вдруг осознал себя причастным к династии, подобной которой не имелось нигде во Вселенной. Пранкипин, замыкавший ряд, был короналем лет двадцать, и еще сорок три года – понтифексом. Он унаследовал от своего предшественника Гобриаса слабый и беспокойный мир, но своими мудрыми решениями и неустанным трудом смог вернуть Маджипуру былое великолепие. И если к концу жизни он поддался безумию колдовства и позволил наводнить мир волшебниками, это следовало считать в общем‑то простительным промахом для человека, сделавшего так много для процветания планеты. За Пранкипином следовал Конфалюм – еще не портрет на стене, а живой человек Он был понтифексом последние двадцать лет, а до того – сорок три года короналем. Он продолжал строительство на том прекрасном фундаменте, который заложил для него Пранкипин, и добился того, что процветание стало вполне привычным состоянием для почти каждого из пятнадцати миллиардов жителей Маджипура. Он также нуждался в прощении за пристрастие к колдовству, но его будет нетрудно простить, думал Престимион. А потом наступала очередь Престимиона Малдемарского, в настоящее время – лорда Престимиона, а в не слишком далеком будущем – понтифекса Престимиона. |
