Что‑то раз за разом вонзало нож в его душу. Что‑то хлестало его глубочайшее «я» огненным хлыстом. Что‑то жестоко избивало его разумную суть грубым острым камнем.

Это он был грешником. Это он навлек ярость демонов на свою деревню. Он, он, он – хранитель календарей, распорядитель церемоний: он не смог справиться со своими обязанностями, он предал тех, кто доверял ему и зависел от него, и если он не сознается в своей вине здесь и сейчас, то кара за его беззаконие постигнет всю деревню.

Он поднялся со своего почетного места и, шатаясь, вышел на середину сцены.

– Стойте! – выкрикнул он. – Это я! Это меня следует покарать! Это меня нужно бичевать! Меня колотить цепами! Прогоните меня! Мне нет места среди вас!

Музыка рассыпалась на несогласованные звуки, а затем умолкла. Прекратилось гудение хористов. Монотонный речитатив повествователя умолк на середине фразы. Все повернулись к хранителю календарей. Эрб Сконариж оглянулся и увидел расширившиеся от изумления глаза и открытые рты односельчан.

А пульсация в черепе, раздиравшая его душу в клочья, не прекращалась.

Кто‑то взял его за руку. В правом ухе послышался чей‑то голос:

– Сядь на место, старик Ты сорвешь церемонию. Из всех нас, ты…

– Нет! – с силой, которой сам не мог ожидать от своего дряхлого тела, Эрб Сконариж вырвался из дружеской хватки. – Это я! Это я навлек на нас демонов! – Он ткнул пальцем в сторону сказителя, взиравшего на него в изумлении и испуге. – Скажи им! Скажи! Пусть все знают, что это вина хранителя календарей! Прогоните меня! Сделайте это – и вы освободитесь! Я больше не могу терпеть эту боль!

Почему они не слушаются?

Неровной спотыкающейся походкой, какой никогда никто не замечал за ним, Эрб Сконариж втиснулся между двумя демонами, Рангдой Гейак и Тжалом Герингом Гейаком, прекратившими свой воинственный танец. Хранитель календарей тащил за собой цепы, которые должны были использоваться в кульминационный момент представления, и теперь принялся совать их в руки демонов.

– Бейте меня! Хлещите меня! Гоните меня прочь!

Обе ряженые фигуры сохраняли полную неподвижность. Эрб Сконариж с силой прижал руки к готовому разорваться лбу. Боль! Боль! Неужели никто ничего не понимает? Здесь, перед ними, находился реальный грешник; они должны изгнать его из деревни, иначе все будут страдать – и сам он больше всех, – пока это не будет сделано. Но никто не двигался с места. Никто.

Он испустил сдавленный вопль отчаяния и ринулся к ревущему костру. Он хорошо знал, что это неправильно. Грешник не должен сам карать себя. Он должен быть исторгнут из деревни совместными усилиями всех ее жителей; в противном случае изгнания нечистой силы просто не произойдет. Но они не желали сделать это, а он больше не мог выносить боль, не говоря уже о позоре и скорби.

Он был приятно изумлен тем, каким покойным теплом веяло от огня. Чьи‑то руки вновь попытались удержать его, но он отмахнулся. Огонь… огонь… Старик услышал в его реве песню прощения и мира.

И бросился в костер, перевалившись через каменный барьер.

2

Мандралиска снял с головы шлем. Хаймак Барджазид сидел рядом, не сводя с него пристального взгляда. Джакомин Халефис стоял около двери рядом с лордом Гавиралом. Мандралиска помотал головой, мигнул пару раз, потер бровь кончиком пальца. В ушах у него звенело, грудь сдавило, словно железным обручем.

Какое‑то время никто ничего не говорил. Наконец Барджазид нарушил молчание.

– Ну, ваша светлость? Что вы почувствовали?

– Впечатляющий опыт. Как долго я пробыл в этой штуке?

– Секунд пятнадцать примерно. Возможно, полминуты, но никак не больше.

– И все, – протянул Мандралиска, бездумно поглаживая металлическую сетку.