Древние стены порта блестели и переливались в жарких лучах солнца. Вероятно, тысячу лет назад он производил неизгладимое впечатление. Сейчас остался только фундамент высотой двадцать футов и столько же толщиной, черный углистый сланец лежал большими кучами, его крестьяне разбирали для строительсва своих хижин и межевых стен на полях.

Как только мы въехали в город, он мне сразу понравился. Воздух наполняли экзотические ароматы специй и готовившейся еды, от которых у меня заурчало в желудке. Жители ходили по улицам толпами, говорили громко, кричащим был и их внешний вид — яркие шелка, такие же яркие украшения из стекла и неблагородных металлов, цвет кожи поражал разнообразием. Были мужчины и женщины с белой кожей, как у меня, темной, как у нубанца, и люди с кожей всех промежуточных оттенков. Хотя мы не встретили ни одного белокожего, как Синдри или герцог Аларик. Думаю, таких белоснежных солнце бы растопило.

Музыка, такая же разнообразная, как и люди, играла на каждом углу. Казалось, жители ходили и двигались в ритме тысячи барабанов, рожков и флейт. Никогда раньше я не слышал таких звуков, таких странных мелодий. Некоторые напоминали мне ритмы, которые нубанец отбивал при ходьбе или у вечернего костра. Были мелодии, которые напоминали мне странное атональное гудение, производимое в свободные минуты наставником Лундистом.

Город слушает звучание всего мира и пробует его на вкус. К пятнадцати годам я чувствовал, что готов попробовать все, что предлагает Барлона.

— Знаешь, Макин, если ты сядешь здесь на корабль, то сможешь попасть в любое место, о котором слышал, и еще в тысячу, о которых никогда не слышал, — сказал я.

— На кораблях меня тошнит. — У Макина вид сделался таким, как будто он вспомнил всю прелесть этого состояния.

— Они тебе не нравятся?

— Все дело в волнах. У меня от них морская болезнь. Меня выворачивает все время, пока мы плывем от одного берега до другого. Когда мы Райм переплывали, я еле выдержал.

— Что ж, хорошо, что теперь я это знаю. — С каждым годом Макин подкидывал мне о себе что-нибудь новое. Мне не было известно, переплывал ли он когда-нибудь океан, или ходил под парусами.

— А что в этом хорошего? — Макин нахмурился.

— Ну, единственный способ добраться до Лошадиного Берега — это по морю. Теперь я поплыву один. Зная, какой ты плохой моряк, я со спокойной совестью отправлю тебя назад в Логово.

— Мы можем добраться туда верхом, — сказал Макин. — Это меньше сотни миль.

— Через герцогство Арамаси и земли короля Филиппа, как раз и будет девять сотых, — согласился я.

— Одна тридцать вторая, — поправил Макин.

— Не принципиально. Главное, что мы не можем проехать по этим землям незамеченными, а вот если морем, то мы будем у моего деда через день-два.

— Итак, мы поплывем на корабле, а я уделаю всю палубу. И в чем здесь проблема?

— А проблема, дорогой Макин, в том, что я не хочу везти туда ни Райка, ни Грумлоу, ни Кента. Ни даже тебя. Я хочу поехать туда один. Это семейные дела, и мне не нужны посторонние.

— Это означает, что все мы — игральные кости. — Макин усмехнулся.

— Возможно. Но и в таком качестве вы мне там не нужны. Просто бери братьев и возвращайся вместе с ними в Логово. Мы и без того многих потеряли в этом путешествии. Я не говорю: «Хороших ребят», но я бы предпочел, чтобы они остались со мной. Хотя если ты по дороге в Логово потеряешь Райка, я печалиться не стану.

— Это плохая идея, Йорг. — В глазах Макина появилось хорошо знакомое мне упрямство, губы поджались, между бровей залегла складка.