С тех пор я лишилась сна.

Вот какой подарок привезла мне в Англию «дражайшая сестра и кузина».

А ее считают святой, католической мученицей?

Она была дрянь, настоящая дрянь. Из всех женщин она более других оправдывала грубое словцо, которым в народе называют весь наш пол. Она была, в полном, смысле этого емкого слова, — позвольте мне из скромности перейти на французский, употребить три их буквы вместо наших пяти — con.

Sauf qu'elle n'avait ni la beaute ni le profondeur, за тем исключением, что в ней не было ни красоты, ни глубины, как говорят французы.

Май, цветущие зеленые изгороди, казалось бы, звали радоваться вместе с природой.

Май — и тьма вокруг меня сгущалась по мере того, как окружающие осознавали последствия Марииного бегства. Впрочем, Робин бодро убеждал меня покопаться в остатках скорбного пиршества — может, сыщется какое-нибудь утешение.

— Хорошо уже то, что маленький Яков вырастет в истинной вере! — говорил мой епископ. — Лэрды и дядя Морей воспитают его в протестантизме.

Мой архиепископ Паркер соглашался.

— Раз маленький принц, то есть уже король, в руках у лэрдов, — говорил он, — позволю себе уверить вашу милость, он станет самым ярым ковенантером, хоть ему нет и года! Его первыми словами будут глаголы непреложной истины, ибо, благодарение Богу, он по малолетству не мог запомнить паскудного католического бормотания.

Да, это и впрямь утешало. Если молодого принца, единственного наследника Тюдоров, удастся воспитать в протестантизме, уберечь от материнского влияния — что ж, тогда и посмотрим.

— Своими ошибками и безумствами она сыграла как раз на руку Вашему Величеству, — заметил мой старый казначей Полет, чьи резкий язык и острый ум отнюдь не притупились с годами. — Она настаивает, чтобы вы посадили ее обратно на трон, если потребуется — силой, шотландцы так же яро клянутся, что умрут, но не пустят ее обратно. Королеву, которая не справилась со своим королевством, можно на вполне законном основании вычеркнуть из списка наследников! Тогда уж никто не будет считать ее претенденткой на престол, разве что ее фанатичные единоверцы!

Все собравшиеся согласно закивали. Может быть, кучка лордов вокруг Норфолка кивала менее рьяно, с меньшим жаром? Я не заметила.

— Однако она — королева, — возразила я. — Мне следует принять ее, утешить, поддержать!

Сесил сказал, как отрезал:

— Но если причина ее скорбей — в жестоком преступлении, вы не сможете ей помочь; вам придется отомстить за смерть своего кузена Дарнли!

На том и порешили. Слишком поздно Мария поняла, как опрометчиво вверила себя, беззащитную, в сильные руки моих лордов. Они не кричали прилюдно: «Повесить ее! Сжечь! Утопить шлюху!», как ее собственные любящие подданные. Но они решительно потребовали судить ее за соучастие в убийстве Дарнли — так решительно, что я, поломавшись немного из родственных чувств, вынуждена была возбудить против нее расследование.

Однако кто знает, кто будет смеяться последним?

В отличие от Марии, я сохранила свое королевство, свободу и моего лорда, Робина, владыку моего сердца, мою любовь, мою жизнь. Но мой возлюбленный лорд и шталмейстер доставлял мне теперь не радость, а горе — по крайней мере, поровну радости и горя. Любовь наша летела на всех парусах, я несла ее на всех мачтах своей души и знала: его грот-мачта тоже стонет от любви.

Однако между нами пролегла тень — тень уходящего времени и неудовлетворенной любви.

Мы часто ссорились, и плакали, и мирились — до следующего раза. И все, кому, как Норфолку, не нравилась наша любовь, ждали случая нанести удар.