Родина Данте, Италия, была страной гор и жаркого солнца, но он никогда не чувствовал такой близости к небу, как здесь, направляя фургон Глорианы по просторам земли, которую называли Аризоной. Теперь он понимал, почему кое-кто из конкистадоров не возвращался в свои страны и поселялся в Новом Свете, приняв вечное изгнание.

Родная земля под ярким небосводом заполняла собой все и господствовала над всем. Здесь же все было по-другому, хотя он и не понимал почему. Земля, по которой громыхал фургон, виделась ему не больше чем подставкой для громадной чаши неба, хотя, как и в Италии, на горизонте вырисовывались горы. Солнце жгло, казалось, все сильнее, он чувствовал, как высыхала кожа на ладонях и на кончике носа и как туго натягивалась она на скулах. О, этот палящий зной! На него часто жаловались белокожие габсбургские солдаты короля Карла V. Еще ребенком Данте просил мать объяснить ему, почему они так страдали от солнца, а она говорила сыну, что одним из благ смешения немецкой габсбургской крови Карла с ее итальянской наследственностью был средиземноморский цвет лица, делавший его безразличным к солнцу. Думая теперь об этом, Данте не мог вспомнить, чтобы его мать когда-нибудь упоминала другие благотворные результаты ее незаконной связи с Карлом. У нее, очевидно, просто не было ни минуты времени, чтобы оценить последствия своих поступков.

Данте отогнал это воспоминание. Он развил в себе склонность отбрасывать любую неприятную ему мысль вместо того, чтобы не спеша обдумать все ее последствия.

Казавшаяся бесконечной дорога давала ему долгие часы, для ничем не нарушаемого раздумья, а он растрачивал это время на пустяки, в изумлении разевая рот на расстилавшийся перед глазами пейзаж, подобно узнику, только что выпущенному из темницы без единого окошка.

Впрочем, какой разумный человек хоть на минуту задумался бы над положением Данте? Только лунатик мог бы поверить в путешествие Данте из одного времени в другое благодаря всего лишь отражению зеркалом вспышки обжигающего света, давшей ему первое представление о здешнем жгучем солнце.

В довершение всего он не хотел думать ни о Гло-риане, ни о том, как прямо-таки заставил ее отправиться в эту поездку, не ставя ни во что ее страх. Ему хотелось получить от нее принадлежавшую ей вещь, и он был намерен получить ее, даже если при этом была бы поставлена под угрозу ее жизнь или по меньшей мере ее благополучие.

Его раздражало то, что предметом, о котором шла речь, было зеркало – зеркало, в которое он мог взглянуть сотни лет назад, чтобы увидеть свое собственное, такое привычное лицо с твердо поднятым подбородком. Он вспомнил, каким он был в то время самодовольным, полным уверенности в том, что с ним поступили несправедливо, что Карл V из чистого эгоизма соблазнил, а потом оставил его мать. И Данте был благодарен Глориане за то, что она спрятала от него зеркало. Если бы он взглянул в него сейчас, отражение было бы тем же самым. Но вместо самоуверенности оно отразило бы теперь понимание того, что его собственные действия были еще более достойными презрения, чем поведение его отца. Отец боролся с одиночеством и был одержим страстями молодости, тогда как Данте отказывался признаться себе в одиночестве и не отличался порывистостью юности. Чисто корыстный расчет заставлял его стремиться к овладению зеркалом Глорианы, и он знал, что оставит ее в ту самую минуту, когда наконец его получит.

Данте отбросил и эти мысли.

Мистер Блу, который вместе со своей женой разведывал дорогу, выехав вперед на своих серых в яблоках лошадях, подобных которым Данте раньше никогда не доводилось видеть, возвращался к фургону.

– Солнце скоро зайдет, бахана. Здесь есть хорошая вода, и мы должны остановиться на ночлег. Мы с женой все приготовим и скоро покажем вам священную пещеру.

Данте кивнул, испытав чувство благодарности за то, что супруги Блу выразили готовность взять на себя хозяйственные хлопоты. Уже несколько часов он чувствовал себя совершенно обессиленным.