О боги. Кель серьезно в этом сомневался. Сейчас ему хотелось только броситься наутек, но он понимал, что не может и не должен этого делать. Подойдя к Кимале, Кель понял, что она боится не меньше. Вот только, в отличие от него, она не могла убежать. Она даже ноги переставляла с трудом.

– Ляг.

Кель указал на низкую кровать, которую Саша застелила свежим бельем. Наконец с помощью Саши Кимала легла навзничь, глядя на Келя со смесью страха и восхищения. Он преклонил колени и положил руки ей на грудь – грубые ладони солдата. Сердце под ними слабо вибрировало, а прерывистые выдохи трепетали на губах, точно крохотные крылья. Надежда, посетившая это жилище, обрела собственное сердцебиение, и сейчас оно звучало в такт с сердцем Кималы.

И все же он не мог уловить ее мелодию. Ни одной самой слабой ноты. Все, что он слышал, – эхо ее ожиданий, и сознание этого повергло его в отчаяние. Кель отдернул руки. Он не владел своим даром. Сердце заколотилось чаще, и его снова охватила злость – на себя, на Сашу, на отца, на Создателя, на весь этот мир, в котором ему выпало родиться. Он был воином. Его не учили ни любить, ни заботиться. Доставшийся ему дар так расходился с его сутью, что ему хотелось взвыть от отчаяния – а лучше погрузить меч в чьи-нибудь кишки.

Стены хижины словно пошли зыбью и отодвинулись, и Кель прикрыл глаза, пережидая приступ дурноты. Он не сразу понял, что вот уже несколько секунд не дышит. А затем на его руку опустилась чужая ладонь, мозолистая и легкая.

– Кимала – мать, – сказала Саша мягко. – Первого ребенка она потеряла, и второго тоже. Но прошлой зимой у нее родился чудесный здоровый малыш. Его крик услышал весь Солем. Теперь Кимала заболела и боится, что не сможет о нем позаботиться.

Ласковый голос Саши растекался у Келя за закрытыми веками. Она так и не отпустила его ладонь, продолжая рассказывать о матери, которая всего-то хотела увидеть выросшего сына. И постепенно злость Келя отступила, сменившись новым чувством.

Сострадание. Это было сострадание.

Кель открыл глаза и сразу встретился с отчаянным взглядом Кималы. Саша держала за руку и ее, соединяя их живым звеном. Кель снова положил ладонь на грудь женщины и вслушался усерднее.

Нота была такой тихой, что он едва поверил своему чутью, – просто шепоток воздуха, который с равным успехом мог быть затаенным вздохом. И все же он выдохнул ему в тон, подлаживаясь под этот звук, столь непохожий на привычные ему мелодии исцеления. Нота окрепла, дуновение превратилось в глубокий выдох, а выдох – в дрожь. Кель воспроизвел ее зубами и языком, не убирая руки с груди Кималы и не выпуская Сашину ладонь. Теперь женщина смотрела на него в откровенном изумлении. Ее щеки потеплели, из-под глаз ушла чернота, а бледные губы налились краской. Кель не остановился, пока до последней капли не вытянул болезнь из ее кожи и костей, а затем финальным выдохом развеял недуг по ветру.

– Следующего, – велел он, оборачиваясь к Саше.

Она быстро кивнула и отпустила его пальцы, чтобы помочь Кимале подняться на ноги. Та выглядела ошеломленной и с трудом сдерживала слезы радости.

– Спасибо, – пролепетала она, протягивая к Келю обе руки, и он поспешил прервать ее взмахом ладони.

– Ступай и не твори зла, – ответил он неловко и тихо добавил: – Саша. Скорей.

Ему было страшно потерять едва обретенную связь со своим капризным даром. Саша подчинилась: выбежала из дома и тут же вернулась с девочкой на руках. Малышка была так слаба, что не могла идти сама и лишь беспомощно цеплялась за Сашину грудь, глядя на Келя огромными, исполненными боли глазами.

– Это Тора. Тора любит птиц. Может изобразить любую.

Девочка чуть слышно пискнула, и, хотя голос этой птицы был Келю незнаком, Саша улыбнулась.