|
Коконнас закусил губу, но, видимо, решил продолжить разговор в насмешливом тоне, сказал: — Должно быть, гугеноту любопытно поглазеть на господина адмирала, висящего на железном крюке, не так ли, господин де Ла Моль? И ведь говорят, будто есть негодяи, которые клевещут на нас и утверждают, будто мы убивали даже гугенотиков-сосунков! — Граф, я больше не гугенот, – склонив голову, ответил Ла Моль, – я имею счастье быть католиком. — Ах вот как! – воскликнул Коконнас, разражаясь хохотом. – Так вы обратились в истинную веру? Ого! Ловко, сударь, ловко! — Сударь, – подхватил Ла Моль, все так же серьезно и вежливо, – я дал обет перейти в католичество, если спасусь от избиения. — Граф, – подхватил Коконнас, – ваш обет весьма благоразумен, с чем я вас и поздравляю. Но, быть может, вы дали и другие обеты? — Да, я дал и другой обет, – совершенно спокойно ответил Ла Моль, поглаживая шею своей лошади. — Какой же? – спросил Коконнас. — Повесить вас над адмиралом Колиньи, – вон на том гвоздике, смотрите: он как будто ждет вас. — Как повесить? Живьем? – спросил Коконнас. — Нет, сударь. Предварительно проткнув шпагой. Коконнас побагровел; его зеленые глаза метали молнии. — Да вы только взгляните на этот гвоздик, – сказал он с издевкой. — Вижу, – отвечал Ла Моль. – И что же? — Вы не доросли до него, малыш, – заметил Коконнас. — Я встану на вашу лошадь, господин великан-человекоубийца! – возразил Ла Моль. – Неужели вы воображаете, дражайший граф Аннибал де Коконнас, что можно убивать безнаказанно, пользуясь тем благородным и почетным случаем, когда сто против одного? Как бы не так! Приходит день, когда враги снова встречаются, и сдается мне, что сегодня этот день настал! Меня так и подмывало разнести вашу башку выстрелом из пистолета, но, увы, я был не в силах хорошенько прицелиться, потому что у меня дрожат руки из-за ран, которые вы предательски мне нанесли. — Мою башку?! – спрыгивая с лошади, прорычал Коконнас. – Слезайте, граф, обнажайте шпагу! Вперед! Вперед! И Коконнас выхватил шпагу из ножен. — Мне послышалось, что твой гугенот назвал его голову башкой, – прошептала герцогиня Неверская на ухо Маргарите. – По-твоему, он некрасив? — Очарователен! – со смехом ответила Маргарита. – Я вынуждена заметить, что в пылу гнева Ла Моль был несправедлив. Но тише! Давай смотреть! Ла Моль спешился так же быстро, как и Коконнас, снял свой вишневый плащ, бережно положил его на землю, вынул шпагу и встал в позицию. — Ай! – вскрикнул он, вытягивая руку. — Ox! – простонал Коконнас, распрямляя свою руку. Читатель помнит, конечно, что оба они были ранены в правое плечо, а потому всякое резкое движение вызывало у них сильную боль. За кустом послышался смех, который смеющиеся безуспешно пытались сдержать. Обе принцессы не могли не засмеяться при виде двух бойцов, с гримасой на лице растиравших раненые плечи. Их смех донесся и до двух дворян, не подозревавших о присутствии свидетелей; они оглянулись и узнали своих дам. Ла Моль твердо, автоматически снова стал в позицию, Коконнас очень выразительно сказал «Черт побери!», и они скрестили шпаги. — Вот как! Да они дерутся не на шутку! Они зарежут друг друга, если мы не наведем порядок. Довольно баловства! Эй, господа! Эй! – крикнула Маргарита. |
