|
Екатерина заканчивала полдник в птичьей вольере, где раздавала крошки бисквита редким птичкам, которых кормила из рук. Хотя ее лицо было, как всегда, спокойно, даже мрачно, сердце ее при малейшем шуме начинало учащенно биться. Вдруг дверь распахнулась. — Государыня! Король Наваррский… – начал командир охраны. — Болен? – поспешно перебила Екатерина. — Слава Богу, нет, сударыня! Его величество чувствует себя превосходно. — Тогда что же вы хотите сказать? — Король Наваррский здесь. — Что ему угодно? — Он принес вашему величеству маленькую обезьянку очень редкой породы. В эту самую минуту вошел Генрих, держа в руке корзинку и лаская лежавшую в ней уистити. Он улыбался с таким видом, словно его ничто не занимает, кроме прелестного маленького существа, которое он принес, но хотя и казалось, что он занят только обезьянкой, он сохранил способность оценивать положение вещей с первого взгляда, которого ему было достаточно в грудных обстоятельствах. Екатерина сильно побледнела и становилась тем бледнее, чем яснее видела здоровый румянец на щеках подходившего к ней молодого человека. Королеву-мать оглушил этот удар. Она машинально приняла подарок, смутилась и сказала Генриху, что он прекрасно выглядит. — С особым удовольствием вижу вас в добром здравии, сын мой, – прибавила она. – Я слышала, что вы за болели, и, если память мне не изменяет, вы и при мне жаловались на нездоровье. Но теперь-то я понимаю, – силясь улыбнуться, сказала она, – это был предлог, чтобы уйти. — Нет, сударыня, я в самом деле был болен, – отвечал Генрих, – но мне помогло одно лекарство, излюбленное у нас в горах, о котором говорила мне матушка. — А-а! Так вы дадите мне его рецепт, Генрих? – спросила Екатерина, улыбаясь уже искренне, но с иронией, которую не могла скрыть. «Он принял какое-то противоядие, – подумала она. – что ж, придумаем что-нибудь другое, а впрочем, не стоит: он увидел, что госпожа де Сов заболела, и насторожился. Честное слово, можно подумать, что десница Господня простерлась над этим человеком!». Екатерина с нетерпением ждала ночи; г-жа де Сов не появлялась. Во время игры в карты королева-мать снова осведомилась о ее здоровье; ей сказали, что г-же де Сов все хуже и хуже. Весь вечер Екатерина нервничала, и окружающие в тревоге спрашивали себя, что же она задумала, если ее лицо, обыкновенно неподвижное, сейчас выражает такое волнение. Все разошлись. Екатерина приказала своим женщинам раздеть ее и уложить в постель, но как только весь Лувр улегся спать, она встала, надела длинный черный халат, взяла лампу, выбрала из связки ключей ключ от двери г-жи де Сов и поднялась к своей придворной даме. Предвидел ли Генрих этот визит, занимался ли чем-то у себя или где-то прятался? Как бы то ни было, молодая женщина была одна. Екатерина осторожно отворила дверь, миновала переднюю, вошла в гостиную, поставила лампу на столик, потому что около больной горел ночник, и, словно тень, проскользнула в спальню. Дариола, вытянувшись в большом кресле, спала у постели своей госпожи. Вся кровать была задернута пологом. Молодая женщина дышала так тихо, что у Екатерины мелькнула мысль: не перестала ли она дышать совсем? Наконец она услышала легкое дыхание и со злобной радостью приподняла полог, желая лично убедиться в действии страшного яда и уже трепеща при мысли, что вот-вот увидит мертвенную бледность или нездоровый румянец предсмертной лихорадки. |
