Я чувствую себя как в кино. И я – уже вовсе не я. Нет никакой Лиззи Николс, младшей дочери профессора Гарри Николса, недавней невыпускницы колледжа, которая всю жизнь провела в Анн-Арборе, штат Мичиган, и встречалась всего с тремя парнями, не считая Энди.

А есть Элизабет Николс, отважная и опытная путешественница. Она обедает в вагоне-ресторане с совершенным (в прямом смысле!) незнакомцем, наслаждается ассорти из сыра и пьет нечто под названием «Перно», а за окном садится солнце и мимо проносятся сельские пейзажи Франции…

И тут неожиданно, прямо посреди рассказа Жан-Люка о его дипломной работе, связанной с маршрутами грузопотоков (я честно стараюсь не зевать – но ведь и его вряд ли зажгла бы история моды), у меня пискнул мобильный телефон.

Я хватаю трубку в надежде, что это наконец-то прорезалась Шери.

Но определитель номера выдает «Неизвестный абонент». И это странно, потому что никому неизвестному я свой номер не давала.

– Извини, – говорю я Жан-Люку и, наклонив голову, отвечаю:

– Алло?

– Лиз?

В трубке что-то трещит. Связь просто отвратительная.

Но я безошибочно узнаю голос человека, которого меньше всего хотела бы слышать.

Я не знаю, что делать. Зачем он звонит? Это ужасно. Не хочу с ним разговаривать! Мне нечего ему сказать! О господи!

– Я на минутку, – говорю я Жан-Люку и выхожу в тамбур, чтобы не мешать остальным пассажирам.

– Энди? – говорю я в трубку.

– Наконец-то! – в голосе Энди слышится облегчение. – Ты даже не представляешь, как я рад слышать тебя. Я названивал тебе весь день. Почему ты не брала трубку?

– Извини, разве ты звонил? Я не слышала. – И это правда, под Ла-Маншем сотовые телефоны не работают.

– Ты понятия не имеешь, что я пережил, – продолжает Энди, – когда вырвался из этого ужасного офиса и увидел, что тебя нет. Всю дорогу домой я боялся, что с тобой что-то случилось. Слушай, я, наверное, на самом деле тебя люблю, раз так испугался, что с тобой могло что-то случиться!

Я издаю тихий смешок, хотя мне совсем не до смеха.

– Да, – говорю, – наверное.

– Лиз, – продолжает Энди. Теперь в его голосе появляется… жесткость. – Где, черт возьми, тебя носит? Когда ты придешь домой?

Я смотрю на то, что в лучах заходящего солнца кажется старинным замком, возвышающимся на холме. Но это, конечно же, невозможно. Замки не могут стоять вот так, посреди поля. Даже во Франции.

– В каком смысле приду домой? – спрашиваю я. – Разве ты не видел моей записки?

Я оставила записку для миссис Маршалл и остальных членов семьи, поблагодарив их за гостеприимство, и отдельную записку для Энди, объяснив, что мне очень жаль, но меня срочно вызвали в другое место и я с ним больше не увижусь.

– Видел, только я ничего не понял.

Вообще-то у меня идеальный почерк. Правда, я так сильно плакала, что, возможно, строчки вышли не очень разборчивые.

– Что ж… я написала, Энди, что мне нужно срочно уехать.

– Слушай, Лиз. Я понимаю, тебя огорчило то, что случилось сегодня в Центре занятости. Мне самому противно, что пришлось просить тебя солгать. Но тебе не пришлось бы врать, если б ты помалкивала – начнем с этого.

– Понимаю. – Господи, это ужасно! Мне совсем не хочется говорить это. Во всяком случае, не сейчас. И уж точно не здесь. – Да, это я во всем виновата, Энди.