— И что за гордость нынче быть римлянином! — усмехнулся Ридольфо. — Это в старину Рим был главою мира, а в наши дни он являет собою не более как его хвост.

Донато нахмурился, а Эрмирио поспешил примирительным тоном вмешаться:

— Ничего, Рим еще возродит свое величие. Только дай Бог, чтобы папа окончательно вернулся из Авиньона и не начался церковный раскол.

Марина, взглянув на аптекаря, вспомнила, что ей пора домой, что она и так уже задержалась в лавке дольше, чем того требовала необходимость. Мысленно упрекнув себя за суетный интерес к разговорам молодых итальянцев, она поспешила взять лекарство и попрощаться с Эрмирио.

— Погодите, синьорина, позвольте хотя бы узнать ваше имя! — крикнул ей вслед Ридольфо.

— Мне некогда с вами знакомиться, я спешу к больному! — ответила девушка уже от двери и, мельком оглянувшись, встретила пристальный взгляд Донато.

«А он все-таки заметил меня, но почему-то даже не попытался заговорить», — подумала Марина, удивленная и слегка задетая тем, что он не проявил к ней такого интереса, как Лукино и Ридольфо. Она шла по улице торопливо, чуть не спотыкаясь при ходьбе, словно хотела этой поспешностью загладить то легкомысленное любопытство, которое подтолкнуло ее вовлечься в разговор с молодыми итальянцами, задержавшись на несколько лишних минут в аптечной лавке.

После ухода Марины на Эрмирио тут же посыпались вопросы.

— Кто эта девушка? — приступил к нему племянник. — По одежде — скорее из греческого квартала, но говорит по-итальянски весьма недурно.

— О, в этом нет ничего удивительного, — пожал плечами аптекарь. — В Кафе столько разных племен и наречий, что все научились объясняться друг с другом. Здесь уже начал вырабатываться свой особый язык, доступный как латинянам, так и восточным народам.

— Странно, что я никогда раньше не видел эту красотку, хотя она меня знает, — подкрутив усы, заметил Лукино.

— Многие знают такого знаменитого корсара, как ты, — лукаво улыбнулся Эрмирио. — А ты так редко бываешь в городе, все время где-то странствуешь, вот и не замечаешь местных девушек. Впрочем, эта малютка совсем недавно похорошела, а раньше была незаметным серым воробушком.

— Но кто она такая, откуда? — спросил генуэзец.

— Это падчерица Андроника Таги, армянского купца из контрадо Айоц-Берд, — пояснил аптекарь.

— Но она не похожа ни на армянку, ни на гречанку, — заметил Ридольфо. — Я только у венецианок видел такие золотые волосы, да и то они ведь добиваются подобного цвета, высиживая в особых шляпах под солнцем и обсыпая волосы разными пудрами. И черты лица у этой девушки совсем не восточные.

— Марина — славянка, и у нее северная красота, — сказал Эрмирио.

— Марина? Ее зовут Марина? — спросил молчавший до сих пор Донато. — Но ведь это романское имя.

— Да, а что тебя удивляет? — откликнулся аптекарь. — Славянские женщины носят не только греческие, но и римские имена.

— Марина означает «морская», — пробормотал Донато с задумчивым видом. — Морская дева…

— А купец Андроник, кажется, богат? — поинтересовался Лукино.

— Не то чтобы очень, но довольно состоятелен, — ответил Эрмирио.

— И много у него наследников, кроме этой Марины? — продолжал допытываться генуэзец. — У него ведь, наверное, есть и родные дети?

Эрмирио принялся охотно рассказывать:

— Его дети и первая жена умерли во время чумы. Потом он женился вторично, но его вторая жена умерла при родах, осталась дочь Рузанна, но она давно ушла жить в монастырскую общину. Еще у него был от одной гречанки побочный сын Григор, которого Андроник признал, взял в дом и даже назначил своим наследником.