Подумать только! Он мог бы увидеть воинский строй, отбивающий шаг под штандартом салийского короля. Он мог видеть гессийских купцов, людей из страны столь далекой, что оснийские купцы не могли добраться до их городов. Людей с необычно темной кожей и волосами, в помещении они носили круглые и заострявшиеся кверху колпаки на головах и молились своим богам, а не Господу и Владычице Единства. Он мог бы говорить с торговцами острова Альбы, где, по слухам, Ушедшие все еще скитались в дремучих лесах, прячась от людей. Он мог, на худой конец, стать одним их странствующих проповедников, которые рисковали жизнью в варварских землях, неся слово блаженного Дайсана и Церкви Единства народам, живущим вне Света Святого Круга Единства.

Говорят, однажды летом в Меделахии проходила огромная ярмарка, где можно было купить и продать любой предмет, известный людям. Увидеть невольников из дальних южных земель, где солнце, свирепое, как пламя кузнечной свечи (так говорили), выжгло их кожу дочерна, и пленников с севера, бледных, как снега их страны. Молодых василисков в клетках. Детей гоблинов из Харенских гор, обученных ловле крыс. Шелка из Аретузы, клуазоновые пряжки в виде волчьих голов — золотые, зеленые и синие, для орнамента поясов и одежды знати. Изящные и легкие мечи. Покрытые плесенью кувшины со старинным орнаментом и неизвестным содержимым. Янтарь. Стеклянные бусы, похожие на слезы ангелов. Следы дракона, отпечатавшиеся на кусках обсидиана.

— Алан, ты куда, мальчик мой?

Он пришел в себя, сообразив, что стоит в десяти шагах от двери, ведущей в сени, а оттуда в ризницу, где хранились священные сосуды и облачения, потребные в церковном обряде.

Улыбнувшись, брат Гиллес похлопал его по руке:

— Нужно принять то, что Господь предначертал для тебя, дитя мое. На все воля Господа и Владычицы. Тебе остается только внимать и повиноваться Им.

— Да, отец Гиллес. — Алан повесил голову.

Он внес кувшин с маслом и оставил его одному из безмолвных помощников Гиллеса. Затем вернулся обратно к солнечному свету, где слышалось лошадиное ржание и радостный гомон проезжавших мимо всадников, свободных от обета молчания, взятого большинством монахов.

Идя вдоль фасада церкви, он увидел отца Ричандера, брата Гиллеса, и келаря, говоривших с группой посетителей. Странники в дорогих одеждах, в кафтанах и накидках, украшенных сапфирами и бахромой из красных листьев. Диакониса и сопровождавший ее священник, оба в грубых коричневых рясах, женщина в длинном платье, отороченном мехом, двое хорошо одетых мужчин и с полдюжины пеших солдат в кожаных кафтанах. Подумать только, как счастливы эти люди — они могут ехать куда угодно из монастыря, из деревни, подальше от великого Драконьего Хребта, ограничившего его мир.

Он незаметно подошел ближе, чтобы слышать разговор.

— Обыкновенная наша дань включает в себя годовую рекрутскую службу для пяти молодых людей крепкого сложения, не так ли, госпожа Дуода? — спросил отец Ричандер у женщины в накидке. — Если вы просите большего, тогда жители поселка будут вынуждены направить людей, которых ранее мы хотели оставить на послушание. Это причинит трудности монастырю, особенно сейчас, во время сева.

Ее высокомерное лицо отличалось суровостью.

— Ваша правда, достопочтенный брат, но в этом году на побережье участились набеги, и граф Лавастин вынужден увеличить количество рекрутов.

Граф Лавастин! Госпожа Дуода была кастеляншей и хозяйкой в его замке; теперь, когда она повернулась в сторону Алана, отдавая солдатам какой-то приказ, он ее узнал. Если он не мог оставаться с отцом, то теперь надеялся, что его призовут на службу к графу Лавастину.