Тот же самый вопрос я задавала и раньше, всего однажды, и получила другой ответ, хотя в нем и оказалось три имени из тех, что были названы на сей раз. «Ну как же! — сказала тогда моя собеседница, старуха из Арисейга — Кто они, как не Любимая Сыновей Уснеха (Усны), и жена Безумного Героя, да прекрасная гречанка?» Эта старуха знала всё о Дейрдре, или Дартуле, возлюбленной Финна и невесте старшего из Сыновей Усны; и всё об Эмер, жене Кухулина, гэльского героя; и о том, как белоснежная красота и великая любовь этих женщин остались жить навеки — в песнях и сказаниях, и в страсти женских сердец, и в потрясенных умах мужчин. Однако о «прекрасной гречанке» она ничего не знала, равно как и о самой Греции, полагая, что это «такой большой и славный город, сверкающий, богатый, королевский город где-то на юге Испани (Испании)».

Мой лодочник тоже мог рассказать не обо всех, кого назвал. О Мальвине (Malmhin) он знал только то, что имя ее вплеталось напевом морской раковины в мелодию одного старинного ирема (песни гребцов), который пели на Внутренних островах. Впрочем, он слыхал историю Ойсина и Мальвины из «Поэм Оссиана» — в гэльском варианте доктора Клерка: в разных домах, куда он захаживал в гости, ее нередко рассказывали у зимнего очага. Даршулу, или Дейрдре, он называл Даратреей и был единственным, от кого мне довелось слышать об этом прелестном светоче красоты под таким именем. Саму историю он знал превосходно. «Это самая лучшая сказка на свете», — заметил он. Об Иссуль он не знал ничего, исключая лишь то, что ее любил королевский сын и что ныне она вместе со своим Дростаном покоится на дне морском, укрытая пеной бурливых вод. Под именем Гвенноле, королевы саксонской, он знал жену короля Артура; при этом он слыхал о Мордреде, полагая его королем пиктов, но не слыхал о Ланселоте. Имя Елены он знал, хотя и путался в воспоминаниях о тех, кто любил ее и отдал за нее жизнь, и о судьбе Трои; все это он когда-то слышал от своей матери — дочери священника из Инвернесса. О «женщине, пришедшей с юга», мой лодочник сказал, что не знает, кто она. Но я не отставала, и тогда он промолвил с улыбкой: «Должно быть, ее зовут Эшлинг (Aisling, «Мечта»). Я так думаю». Но спустя какое-то время он внезапно заговорил сам. Мысли мои в тот миг блуждали далеко; я смотрела на веер облаков, раскрывавшийся над островами Трешниш, где столкнулись два ветра, а потому не сразу поняла, о чем он толкует.

«Может быть, та женщина с юга — лесная женщина, которую любил Мерлин и которая навела на него чары молчания и сна. Говорят, ее красота сводила с ума. Она была не такая, как все мужчины и женщины, а бессмертная, одна из безымянного народа, древесная жена. О ней поют и рассказывают сказки. Быть может, это и есть та красавица: ее никто никогда не видел, но петь о ней будут всегда».

Однако мне кажется, что эта последняя из легендарных красавиц и древнее, и ближе к западным гэлам. Я думаю (хотя это лишь догадки), если это не Ниав, прекрасная любовь Ойсина, пришедшая из иного мира, то уж наверное одна из тех, чья несравненная краса упоминается в самых древних гэльских хрониках и кого с давних пор воспевали как Розу Красоты странствующие барды Эйре и Альбы. «Но прекраснейшей из жен, пришедших в Эрин с сыновьями Миля, была Фиал, жена Лугайда, сына того Ита, который погиб в битве с Племенами богини Дану; она жила одна на западе Эспани, в укромной долине, пока не посватался к ней Лугайд, сын Ита, за свою любовь к поэзии прозванный Ладгеном; и говорили о Фиал, что она была слишком прекрасна, чтобы жить».