Что бы ни говорил по этому поводу Пардальян, ему не удалось до конца переубедить Чико. Тот по-прежнему был твердо уверен, что никогда ни одна женщина, – даже такая миниатюрная, как Хуана, – не захочет, чтобы он стал ее мужем.

Эта мысль слишком прочно засела в голове карлика, и потому он ни за что бы не посмел признаться в своей любви – разве только на смертном одре или же в том случае, если бы Хуана, поменявшись с ним ролями, первой заговорила бы о своем чувстве. Но ведь это немыслимо, правда? Он отлично знал, что Хуана просто привыкла к нему, вот и все. Она могла говорить что угодно, но любит она все-таки Пардальяна.

Итак, он знал, что Хуана никогда не будет принадлежать ему, и подозревал, что она догадывается о безнадежности своей любви к Пардальяну. Конечно же, Чико не смог найти в себе мужество сказать ей то, что собирался, но не осмеливался, сказать ей прежде, именно теперь, когда, как он полагал, девушка испытывает страшное горе. Этим и объясняется его чрезмерная сдержанность, воспринятая Хуаной как холодность и безразличие.

С другой стороны, Чико думал, что лучший способ доказать свою любовь – это сделать вид, что он интересуется только Пардальяном, ведь Хуанита, наверное, лишь о шевалье и помышляет. А поскольку сюда примешивалось еще и чувство горячей дружбы, которое карлик питал к Пардальяну, то ему было не слишком-то трудно придерживаться роли, что он себе уготовил. Вот почему он говорил только о Пардальяне, и говорил с настойчивостью, которая вскоре стала раздражать девушку, несмотря на все ее чувства к шевалье. Вот откуда взялась та уверенность Чико в себе, которая показалась Хуане смелостью.

Что касается Хуаны, то здесь все выглядело еще запутаннее, ведь она была женщиной, то есть существом более сложным, и ее обуревали противоречивые чувства, которые она не могла примирить в своей душе, раздираемой тысячью сомнений; ей никак не удавалось принять окончательное решение, потому что она и сама не очень-то разбиралась в своих ощущениях и не знала точно, чего же она хочет.

В одной из предыдущих глав мы объяснили, что сердце Хуаны разрывалось между Пардальяном и Чико. Однако ее беседа с Пардальяном заставила стрелку весов качнуться в сторону ее маленького товарища детства.

Осознав расстояние, отделявшее ее от Пардальяна, после того, как ее вернули к чувству реальности ласковыми, но твердыми словами и убедили логикой неопровержимого рассуждения, девушка поняла, что ей следует отказаться от химерических мечтаний. Ее любовь к Пардальяну укоренилась еще не так прочно, чтобы ее нельзя было вырвать, пусть и причинив девушке сильную боль. Хуана смирилась. Смирилась – и обратила свой взор к Чико, тем более что Пардальян (а им она, разумеется, восхищалась) сумел, поговорив с ней одновременно сдержанно и откровенно, а также с тем тактом, что шел у него от сердечной доброты, внушить ей к Чико чувство уважения, дотоле ей неведомое.

Итак, Пардальян, которого она боготворила и которому верила, говорил о Чико самые замечательные вещи. Она знала, что такой человек не станет расточать ни единого слова похвалы, если она не заслужена в полной мере. Отсюда следует, что как только Пардальян побеседовал с Хуаной, любовные дела карлика – благодаря вмешательству шевалье – значительно продвинулись.

На самом-то деле она любила карлика куда больше, чем представлялось ей самой. Но ее любовь не была еще настолько страстной, чтобы заставить Хуану пренебречь девичьей гордостью и первой сделать признание. Нет, этого она не могла… во всяком случае, пока.

Однако она знала и другое: Чико был настолько робок, что ей, скорее всего, придется-таки самой сказать ему о своей любви. Если бы он сделал хотя бы несколько шагов ей навстречу, если бы обратился к ней с нежными словами и не побоялся прибегнуть к ласкам – пусть целомудренным, но все же волнующим, быть может, он заставил бы ее забыться до такой степени, что она отказалась бы от своей обычной сдержанности.