|
На какое-то мгновение мне показалось, что добыча срывается с крючка и сейчас, махнув хвостиком, вновь уйдет в глубину. Но, сантиметр за сантиметром, проволока вытягивалась наружу, пока на срезе ствола не показалась темная ткань халата. Я подхватил тяжелый сверток, и еще раз оглянувшись по сторонам, двинулся к выходу со спортплощадки. Обратная дорога прошла без особых приключений. Правда у телефонной станции по улице Атамана Тимофеевича, из темноты мне навстречу шагнули пара ребят, наверное, хотели спросить, который час. Но, на вопросительный «Гав?» Демона они отреагировали правильно, вновь скрывшись в проулке. Вернувшись домой, я сунул сверток в ящик с инструментом, протер лапы, довольному прогулкой, псу, выпил чаю. А потом не выдержал. Расстелив на столе газетку, я развязал узлы халата и осторожно, высыпал из пакета его содержимое. Как я понимаю, передо мной лежала основная доля золота, добытого Вайсом с разбойного нападения на квартиру Магомедовых, потому что среди массовых изделий, типа массивных обручальных колец, граммов на пять, было много предметов с полумесяцем и шестиконечной звездой, явно сделанных индивидуально, для мусульманки. Золота, но моим прикидкам, было около килограмма. А еще, в пакете, лежал самодельный револьвер, смахивающий на британский «бульдог», с коричневыми деревянными «щечками» на рукояти. В барабане, который держался на шомполе, было высверлено семь аккуратных отверстий, из которых выглядывали серые головки пуль калибра 5,6 миллиметров, от мелкокалиберной винтовки. А из ствола, с массивной, явно излишней, для такого оружия, мушкой, тревожно пахло свежим запахом пороха. Две пачки червонцев, разной степени потертости, были уже мелким, но приятным бонусом. Не скажу, что мои ручонки мелко дрожали, но звук золотых изделий, пересыпаемых из ладони в ладонь, блеск цветных, преимущественно красных и зеленых камешков, ублажали зрение и слух. Робкое предложение честного милиционера и комсомольца, вернуть ценности гражданину Магомедову, или сдать в следственных отдел, я отмел сразу. Нет, эта была моя прелесть, мой малый, джентельменский набор, с которым можно было начинать новую жизнь при диком-диком капитализме. И не испытывать унижения, когда ты получал свои жалкие полторы — две тысячи с задержкой месяца на два, когда эти гроши, успели обесцениться, процентов на пять-десять, а день получки заканчивался раздачей долгов. Теперь же все будет несколько иначе….
— Паша, а что это? — как в плохом романе, Алле не вовремя приспичило в туалет. — Клад. — Я серьезно! — Алла, я тебе обязательно все расскажу, но давай не сегодня — я не был готов к серьезному разговору в четыре часа утра. Внезапно, навалилась апатия, и я не мог подобрать слова, чтобы испуганно молчащая за моей спиной женщина приняла мои объяснения. Правду сказать, я тоже не мог, и больше всего корил себя за то, что не удержался и полез смотреть, что же я нашел. Алла выразительно помолчала, но, не дождавшись от меня еще чего ни будь, развернулась и ушла в комнату. А я остался сидеть на кухне, привалившись к стене, не имея сил присоединится к женщине. Просидев полчаса, бездумно глядя на начинающее сереть небо, я разложил золото по пакетам, отдельно из магазинов, отдельно из мастерских. Револьвер разрядил, и протерев тряпкой с машинным маслом, в эту же тряпку и завернул. Сделав все, стал ждать утра, периодически заваривая себе кофе в турке, а потом прихлебывая горький, темно-коричневый, напиток, без молока и сахара. С Аллой мы не разговаривали. Она молча выпила кофе, молча собралась, и погрузилась в автомобиль, а в магазине также молча прошла в свой кабинетик, сказав Алексею Ивановичу, что машина с коньяком прибудет около одиннадцати часов утра. К трем часам дня торговля в магазине закончилась. Я сунул в багажник «Жигуленка» отложенные, для себя, шесть бутылок коньяка, ноунейм, три звездочки, и поехал на дачу. До вечера надо было рассовать по углам все, найденное ночью и вернуться к закрытию магазина. |
