- Смотри-ка, Трюбле! - вскричал сидевший за стаканом. - Твоей шпаге пить захотелось.

Трюбле засмеялся. В дальнем углу кто-то, сидевший за столом с несколькими собутыльниками, поднялся с табурета.

- Шпага? - сказал он. - Так, стало быть, мы теперь уже дворяне?

Тома Трюбле, успевший сесть, сразу вскочил.

- Кто меня задевает? - сухо спросил он.

Но тот предпочел благоразумно промолчать. Тома снова занял свое место. Матросы поднимали вокруг него стаканы.

- Трюбле, матрос! Ура! Выпей за наше здоровье!

Он выпил. И пока служанка подавала новую кружку, он сделал вид, будто портупея ему мешает, и, отстегнув ее, положил шпагу на стол, как при нем это давеча сделал кавалер Даникан.

- Черт подери! - выругался он. - Хочет она пить или нет, а за эту рапиру тоже стоит раздавить стаканчик; это та самая, которую носил покойник Гильом Морван, наш капитан. И, поистине, он хорошо ею владел.

- И ты тоже! - закричали ребята. - Ура! Этот стакан за рапиру!

Иные сказали: "за рапиру Гильома Морвана", а иные: "за рапиру Тома Трюбле". Довольный Тома ударил рукой по стальному эфесу, по-прежнему подражая Даникану.

- Так-то! - сказал он, поглядывая в дальний угол. - Шпага стала моей, как вы все подтвердили, по праву наследства. И как Гильом ею владел, так буду владеть ею и я, - капитан, как и он...

Он громко произнес надменный девиз, который герцогиня Анна высекла на границе своего замка:

- И "кто бы ни роптал, - так будет! Я так хочу!"

Послышались новые восторженные крики. Один из рьяных матросов со всей силы ударил кулаком по столу.

- Ура! - завопил он. - Эту чашу за Тома, капитана!

Чей-то голос, трудно было разобрать откуда, спросил:

- Капитан? Да будто бы?

- Да, капитан! - властно сказал Тома. - "Кто бы ни роптал..."

Но никто не роптал, совсем напротив. Во всей кучке матросов с "Большой Тифены" поднялось шумное ликование.

- Правильно сделано! - кричали со всех сторон. - Командуй, капитан! Бей голландцев! Да здравствует король! Тома, бери нас к себе на судно, мы твои люди.

- Черт меня побери, - воскликнул Тома, - если я не заберу вас всех, доказавших свою храбрость!

- Когда ты снимаешься с якоря? - спросил один из самых трезвых.

- Завтра, если захочу! - решительно ответил Тома.

В это время среди тех, кто пил в дальнем углу кабака, разгорелся спор:

- Да сиди ты! - советовал один из них другому, тот самый, что недавно издевался над шпагой Тома Трюбле. - Сиди и подожди немного. Не видишь разве, он пьян?

- Да, - подтвердил еще один. - И смотри, пьяный, он зол, как собака. Так же, как его отец, и все в их доме, когда напьются.

Но вставший не слушался товарищей.

- Как собака или кошка, - мне все равно. Ты разве не слышал, что он намерен завтра сняться с якоря? Я сегодня же с ним поговорю, и, пьяный или трезвый, а он меня выслушает.

- Винсент, ты с ума сошел! Чего ты? Незачем искать ссоры...

- Я и не думаю ссориться. Нет, клянусь Богоматерью, я не ищу ссоры!

Продолжая стоять, он высвободился из рук, пытавшихся его удержать. И подойдя к столу, за которым сидели ребята с "Большой Тифены", он придвинулся к Тома Трюбле и положил ему руку на плечо.

- Тома! - окликнул он его глухим и немного хриплым, но четким голосом.

Сразу наступило молчание. Человек, обратившийся к Тома, говорил негромко. Тем не менее его хорошо расслышали, может быть из-за странного его голоса. И как только он его окликнул, все пьяницы тут же прекратили крик и пение, так как для всех стало явной и неожиданной очевидностью, что не время горланить, и что должно произойти что-то важное.

Тома Трюбле разом повернулся на своем табурете. Побеспокоенный таким образом в разгаре пьянства и среди своих матросов, он готов был по своей природной вспыльчивости броситься на незваного собеседника.